Я спокойно направился к карете.

Никаких резких движений, никакого бега. Побежать — это значит создать ненужную суету, а возможно и спровоцировать панику. А мне надо, чтобы все сейчас успокоились и не мешали. Я шел быстро, но собранно, а мои глаза в это время уже работали — сканировали, анализировали, ставили диагноз.

Поза. Согнут пополам. Рука — на пояснице. Не на животе, не на груди. На пояснице, чуть левее позвоночника. Почечная зона.

Характер боли. Схваткообразный. Накатывает волнами. Я это вижу по тому, как Афанасий вздрагивает. Это не непрерывная агония, а удары, между которыми — секунды относительного затишья. Значит, не воспаление. Воспаление болит постоянно, ровно, тупо. Это колика. Спазм гладкой мускулатуры. Что-то движется по протоку и застревает.

Лицо. Красное, потное. Синевы на губах нет. Отсутствие цианоза — это уже хорошо. Это значит, что дыхательные пути свободны, сердце справляется. Рвоты тоже пока нет.

Камень. Почечный камень. Сместился от тряски по мостовой. Это наиболее вероятный вариант. От него и будем отталкиваться.

Я опустился на одно колено рядом с Афанасием — так, чтобы закрыть его от крыльца, от глаз настоятеля и секретаря. Не для конспирации — для достоинства. Старый солдат не должен корчиться на потеху публике.

— Где болит? — тихо, но твердо спросил я. Точнее, я даже не спросил, а потребовал ответа. Голосом, которым Константин Радомирский разговаривал с ранеными в полевых госпиталях. — Покажи точнее. Отдает в пах? В ногу?

Афанасий поднял на меня мутные, залитые слезами глаза. Мне даже показалось, что он вообще не понял, что перед ним простой приютский мальчишка. Он лишь услышал голос — ровный, властный, компетентный. За этот голос можно было ухватиться, как за спасательный круг во время бури.

— В пах… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Дерет… как ножом… изнутри…

— Кровь в моче была? Утром или вчера?

Его глаза расширились, но не от боли, а от изумления. Он наконец-то увидел, кто перед ним. Обычный приютский сопляк. А ведет себя, словно полковой лекарь.

— Была… — по инерции прохрипел он. — Малость… Розовая…

Этого было вполне достаточно.

Я обернулся. Фрося уже ковыляла через двор, прижимая к необъятной груди два кирпича, обернутых в посудные полотенца. Мышь стояла там же, у колодца, и ждала. Умница. Она всегда использовала любую возможность быть полезной.

— Фрося — сюда. Клади на землю, рядом.

Фрося повиновалась, бухнув кирпичи у моих ног.

— Мышь! Кружка кипятка и ложка. С кухни. И соль. Щепотку. Бегом! — крикнул я ей.

Мышь сорвалась с места и исчезла. Беззвучная и быстрая, как тень.

Я повернулся обратно к Афанасию. Он тяжело дышал, ожидая следующей волны. И она пришла — через несколько секунд. Его тело выгнулось, по спине прошла судорога, из горла вырвался сиплый, хрипящий стон. Он вцепился в подножку кареты и сжал ее до хруста в суставах.

— Ложись, — отрывисто скомандовал я. — На бок. Правый. Колени к животу. Давай, помогу. — Я знал, когда надо переходить на «ты», чтобы люди тебя слушались.

Я обхватил его за плечи — широкие, тяжелые, мокрые от пота — и потянул на себя, укладывая на землю. Афанасий был в разы тяжелее меня, но боль сделала его послушным. Он завалился на правый бок, подтянул колени, и я почувствовал, как его тело в этой позе слегка расслабилось. Совсем чуть-чуть. На какую-то мизерную крупицу. Но эта крупица сделала свое дело: давление на мочеточник ослабло.

— Так и лежи. Не двигайся. Дыши — медленно, глубоко. Через нос. Считай до четырех на вдохе, до четырех на выдохе. Давай. Раз… два…

Он попробовал. Первый вдох вышел рваным, судорожным. Второй — чуть ровнее. Третий — почти глубокий. Я считал вслух, монотонно, как метроном, и видел, как его скрюченные пальцы медленно и неохотно начинают разжиматься.

— Хорошо. Именно так. Не останавливайся, — кивнул я.

В этот момент вернулась Мышь. В одной руке у нее была кружка кипятка, обернутая тряпицей. В другой — щепотка серой крупной соли и ложка. Мышь протянула обе руки молча, словно ассистентка, подающая хирургический инструмент.

Я бросил соль в кипяток, размешал ложкой. Потом достал из-за пазухи то, что таскал с собой уже несколько дней: маленький узелок из тряпицы — мой неприкосновенный запас трав для всяких экстренных случаев. Развязал. Внутри, помимо всего прочего, — щепотка сушеной ромашки и несколько кусочков толченого корня алтея. Немного. Ровно столько, чтобы хватило на один серьезный случай. Вот этот случай и наступил.

Ромашка полетела в кружку. За ней — алтей. Я прикрыл горловину ладонью, давая хотя бы немного запариться. Потом приказал Мыши непрерывно помешивать готовящийся настой.

Теперь кирпичи.

Я взял первый — тяжелый, горячий даже через полотенце — и приложил к пояснице Афанасия, туда, где его рука давила минуту назад. Прямо через ливрею — ткань была достаточно тонкой, чтобы пропустить жар.

— Держите, — сказал я. — Прижимайте. Крепко.

Его рука — крупная, дрожащая — легла на кирпич и прижала к пояснице. Я подсунул второй кирпич под низ живота, ниже пупка, напротив области, где мочеточник входил в мочевой пузырь.

Тепло. Глубокое, проникающее. Оно делало то, чего не могли сделать ни слова, ни массаж: расслабляло гладкую мускулатуру протока, расширяло его, давало камню пространство для движения. Пусть не сразу. Но давало. Медленно, но верно.

— Пейте, — я забрал у Мыши кружку, и поднес к губам Афанасия. — Маленькими глотками. Не торопитесь.

Афанасий глотнул горячего солоноватого отвара и поморщился. Потом глотнул еще. Ромашка должна была снять спазм изнутри, алтей же обволакивал стенки протока, а соль восполняла то, что кучер потерял с потом.

Тем временем я положил обе руки ему на поясницу — по сторонам от кирпича — и начал работать.

Я знал — со стороны это выглядело странно: мальчишка-сирота стоит на коленях в пыли и давит большими пальцами на спину взрослого мужчины, словно тесто месит. Но мои пальцы знали то, чего не знал ни один лекарь в округе. Точки. Узлы. Перекрестки нервных путей, от которых мускулатура внутренних органов получала команды — сжаться или расслабиться. Константин Радомирский еще студентом изучал карты в анатомических атласах Императорской медицинской академии, куда его пускали по личному разрешению ректора. Тогда это было просто любопытством. Сейчас стало инструментом.

Я нашел первую точку — между двенадцатым ребром и гребнем подвздошной кости, слева от позвоночника — и надавил. Глубоко, ровно, удерживая давление.

Афанасий дернулся. Втянул воздух.

— Терпите, — сказал я. — Будет неприятно. Потом станет легче.

Я работал молча, методично, переходя от точки к точке. Поясница. Крестец. Косые мышцы живота. Каждое надавливание — как ключ в замке: правильное место, правильная сила, правильное направление. Я чувствовал под пальцами каменные, сведенные спазмом мышцы — и чувствовал, как они поддаются. Не сразу. Не все. Но поддаются.

При этом я продолжал говорить. Частично — для Афанасия, который должен был слышать не столько слова, сколько успокаивающие интонации. Но в основном для тех, кто стоял за моей спиной и наблюдал.

— Камень в почке сдвинулся, — комментировал я ровно, не прекращая работы. — От тряски на мостовой. Он маленький, но острый. Царапает проток, пока движется. Отсюда — боль и кровь. Тепло расширит мускулатуру, травы снимут спазм, камень либо выйдет сам, либо вернется на место, где больше не будет причинять страдания. Главное — не паниковать. Дышать ровно. Пить много теплой воды. Это не смертельно. Это больно, но не смертельно. Это пройдет.

Последние слова — «не смертельно», «пройдет» — я произнес чуть громче. Для нее. Для Анны Дмитриевны, которая стояла сейчас на крыльце и боялась лишний раз вздохнуть.

Прошло пять минут. Семь. Десять.

На двенадцатой минуте дыхание Афанасия изменилось. Свист ушел. Вдохи стали глубже, ровнее, с долгими выдохами — не через стиснутые зубы, а через полуоткрытый рот. Его тело, скрученное до этого в тугой узел, начало распрямляться. Медленно, как разжимается кулак.

На пятнадцатой минуте он разжал челюсти.

— О-ох… — выдохнул он. Длинный, дрожащий, бесконечно усталый выдох, как у человека, который долго нес непосильный груз и наконец сбросил его на землю. — Отпускает…

Я снял руки с его поясницы. Пальцы ныли, но это было привычное, рабочее ощущение.

— Пейте еще, — я снова поднес кружку. — Все допейте. До дна.

Он допил. Руки тряслись, и часть пролилась на ливрею, но он допил. Потом осторожно, очень осторожно, опираясь одной рукой на подножку кареты, а другой — на мое подставленное плечо, приподнялся. Сел. Бледный. Изможденный. С мокрым от пота лицом и красными, воспаленными глазами. Но — живой. Боль, хоть и не до конца, но ушла. Я видел это по его лицу. Где-то глубоко внутри еще тянуло, ныло, беспокоило, но та страшная, скручивающая, лишающая рассудка агония отступила.

— Слава тебе, Господи, — прошептал Афанасий. Голос у него был сиплый, севший. — И тебе, парень… спасибо.

Он посмотрел на меня. В его глазах — мутных, усталых, еще не вполне вернувшихся из того места, куда загоняет человека настоящая боль, — стояла такая простая, такая бесхитростная благодарность, что я на мгновение отвел взгляд.

— Вставать пока не нужно, — предупредил я, возвращая себе ровный тон. — Посидите. Кирпичи не убирайте, пусть греют. Через час выпьете еще одну кружку теплой воды. Без соли, просто теплую. И с этого момента — много пить. Но много — это не значит ведро за раз. Регулярно. По кружке. Это важно. Вода промоет проток, и камень выйдет гораздо легче.

Он кивнул, прижимая кирпич к пояснице обеими руками, как ребенок прижимает грелку.

Я поднялся с колен и машинально отряхнул штаны. Жест вышел глупым — грязь на них была такой же неотъемлемой, намертво въевшейся частью ткани, как и нити, из которых эта ткань состояла.

А после этого я обернулся.

Анна Дмитриевна стояла на нижней ступени крыльца. Одна перчатка была снята и нервно комкалась в маленьком кулачке. Другая рука лежала на перилах. Лицо — бледное, неподвижное. Но глаза теперь были другими. Не пустыми. Не потухшими. Сейчас в них отражалось нечто такое, чего я не замечал, наблюдая за ней из окна. Жизнь. Острая, испуганная, благодарная, растерянная, но все-таки жизнь.

Анна Дмитриевна смотрела на меня.

Теперь уже точно на меня, а не сквозь и не мимо.

И в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось отступить. Страх за жизнь Афанасия, сменился смутным узнаванием. Нет, не таким, какого я страшился: она не видела в грязном мальчишке взрослого опытного академика. Но она точно что-то почувствовала. Что-то неуловимое, словно запах духов в пустой комнате. Может быть — интонацию. Может, ту абсолютную, спокойную уверенность, с которой я произносил медицинские термины, словно это были мои ежедневные слова, а не вычитанные из лечебника диковины. Может быть — манеру наклонять голову, слушая пациента.

Она не понимала, что именно ее зацепило. Это было видно по легкой растерянности, промелькнувшей в ее взгляде.

Нас разделяло всего каких-то пять шагов. А вокруг — пыльный двор, запах конского навоза и лекарственных трав, а также звенящая тишина, нарушаемая только глубоким дыханием Афанасия. Пять коротеньких шагов и огромная пропасть времени, которую не перешагнуть, как ни старайся.

— Мальчик, — тихо произнесла она.

Голос у нее был ровный с легкой хрипотцой — следом пережитого страха — на последнем слоге.

— Ты оказал нам неоценимую услугу. Благодарю тебя.

Пауза. Короткая. Но я ее заметил. Она собиралась с мыслями. Графиня Орлова-Чесменская, хозяйка салонов, женщина, привыкшая формулировать фразы точно и быстро, — собиралась с мыслями, глядя на приютского оборванца.

— Как тебя зовут?

Я не поднял глаз. Это стоило мне гигантских усилий, которых, к сожалению, она не могла оценить. Не поднять глаза на женщину, которую ты знаешь двадцать лет. Которая наливала тебе чай из фарфорового чайника с незабудками и смеялась над твоими каламбурами. Не поднять глаза и ответить голосом забитого мальчишки, а не голосом друга.

Я сделал шаг назад. Легкий полупоклон — не дворянский, а тот неловкий, приютский, которому учат розгой. А потом подбородком — едва заметно — указал в сторону настоятеля.

— Лис, ваше сиятельство. А служил я, как отец настоятель благословил.

Тихо. Смиренно. И — «как отец настоятель благословил» — отчетливо, ясно, так, чтобы каждое слово долетело до крыльца.

Я бросил мяч на сторону настоятеля. Теперь посмотрим, поймает ли.

Анна Дмитриевна чуть приподняла бровь. И медленно, с тем выражением, которое я когда-то называл про себя «орловским прищуром», повернулась к настоятелю.

Тот стоял на крыльце, и я видел, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни. Паника еще не ушла, но поверх нее — как масло поверх воды — уже всплывало другое: возможность. Мальчишка не подставил его. Мальчишка сказал «благословил». Мальчишка приписал ему, настоятелю, все, что только что здесь произошло.

Он поймал. Настоятель поймал брошенный мной мяч. И это значит, что скоро в моей жизни могут произойти ощутимые перемены. Я склонил голову пониже, чтобы скрыть промелькнувшую на лице торжествующую улыбку.