— Даниил, скажи мне что ты шутишь, — раздался в трубке голос Максима, мы с ним не общались несколько месяцев. Мой давний друг окончательно обосновался в Москве и не собирался возвращаться.

— Когда я в последний раз шутил по телефону? — ответил я.

— Никогда, в этом-то и проблема, — вздохнул он. — Тебе действительно нужно устроиться официантом на благотворительный бал Анастасии Романовой?

— Не устроиться, а попасть туда в качестве обслуживающего персонала. На один вечер. Через твои старые контакты в кейтеринге.

Повисла пауза, во время которой Максим, судя по сопению в трубке, пытался сообразить, как его жизнь дошла до того, что ему среди ночи звонят с телефона какого-то репера и просят пристроить государственного преступника разносить канапе на балу у племянницы Императора.

А мне это было нужно больше, чем он мог себе представить. Я неделю бился над вопросом, как добыть ДНК Императора, пока не понял, что мне не нужен сам Император. Достаточно доказать родство с любым из Романовых, а Анастасия – лучший из вариантов и её благотворительный бал был идеальным местом, чтобы незаметно раздобыть образец.

— Ты ведь помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? — осторожно спросил Максим.

Я рассмеялся. Конечно же я помнил. Тогда, казалось целую вечность назад, мы с ним уже проворачивали подобное и тот вечер стал для нас обоих началом совершенно другой жизни.

— В итоге это закончилось тем, что ты из официанта стал уважаемым человеком, живёшь в Москве и работаешь с одним из богатейших купцов империи в качестве его приближённого, — напомнил я.

— Это для меня, — парировал Максим. — А для тебя? Ты в розыске, не можешь выйти на улицу без маскировки, а мне звонишь с номера какого-то подручного одного из реперов.

— Ты просто не знаешь всего контекста, — спокойно ответил я. — И это не “один из реперов”, а сам Чёрный Пёс.

— Да хоть Белый Конь. Я знаю тебя, Даня, и знаю, что ты опять что-то задумал — сказал Максим, а затем выдохнул. — И ещё понимаю, что у меня нет шансов тебе отказать.

— Ты действительно меня хорошо знаешь, — рассмеялся я.

— Пожалуй слишком хорошо, — сказал Макс. — Именно поэтому уверен, что ты как-нибудь выкрутишься и мы все потом ещё удивимся, как ты умудрился извлечь для себя выгоду из всего этого безумия.

Я мысленно усмехнулся. Если бы он знал, что именно я собираюсь из этого извлечь, то удивляться он начал бы прямо сейчас.

— Мы тут все за тебя очень переживаем, Дань, — продолжил он. — Знаешь, Морозов недавно сказал: “Если Уваров пойдёт с танками на Зимний, то я встану у него на пути”. А потом расхохотался.

Я улыбнулся. Когда-то я остановил Морозова от бунта, который мог стоить ему головы. С тех пор у нас появилась эта шутка про танки и Зимний.

— Передай Морозову, что возможно это будут его танки, — сказал я.

Максим засмеялся, а потом вдруг затих и настороженно спросил:

— Ты ведь сейчас пошутил?

— А ты как думаешь? — без тени улыбки ответил я.

***

Благотворительный бал

— Эй, новенький, двадцать третий столик ждёт шампанское уже пять минут! — прошипел мне в ухо коренастый официант с усами, напоминающими два разжиревших таракана.

— Сейчас, — ответил я, не отрывая взгляда от дальнего конца зала, где Анастасия Романова в белоснежном платье принимала очередную порцию восхищённых комплиментов.

— Ты сюда не на красивых аристократок пришёл смотреть, а работать, — усатый ткнул мне в руки поднос с бокалами. — Двадцать третий, живо!

— Именно это я и делаю, — огрызнулся я, принимая поднос.

Просто моя работа заключается в другом, — добавил я про себя, направляясь к нужному столику максимально длинным маршрутом, который позволял пройти мимо Анастасии.

Бал был именно таким, каким я его себе представлял: помпезным, громким и фальшивым. Анастасия постаралась на славу, надо отдать ей должное. Оркестр, цветочные композиции, фотографии бездомных животных на стендах и благотворительный аукцион, на котором аристократы с кислыми лицами торговались за право назвать какого-нибудь щенка своим именем. Всё это было бы даже трогательно, если бы я не знал, что организатору плевать на животных с высоты её фамильного герба.

Я раздал шампанское и вернулся к стене, откуда был хороший обзор. Держаться в стороне было жизненно необходимо: маскировка скрывала черты лица, но любой, кто знал меня лично, всё равно мог узнать меня.

В дальнем углу зала я заметил Алису. Красное платье с открытыми плечами, шпильки, волосы собраны так, что каждый поворот головы выглядел как продуманный жест. Она была бесподобна. Я позволил себе смотреть на неё ровно три секунды, потом отвернулся и сосредоточился на цели.

Анастасия сидела за главным столом и пила что-то из высокого бокала. Я ждал момента, когда она отставит его. Минута, две, пять. Она пила медленно, как человек, который привык, что мир подождёт.

Наконец она поставила пустой бокал на поднос проходящей мимо официантки. Та подхватила его вместе с ещё тремя и направилась к кухне.

— Извини, — я отодвинул усатого, который снова начал бубнить что-то про тридцать седьмой столик, и двинулся за официанткой.

На кухне было жарко и шумно. Десятки людей сновали между плитами, раковинами и стойками с посудой. Официантка уже сгрузила бокалы на мойку и они стояли в ряду с двумя десятками других, совершенно одинаковых.

— Где бокал Романовой? — спросил я, подойдя к мойке.

Официантка, невысокая девушка лет тридцати с собранными в тугой пучок волосами и взглядом, способным прокиснуть молоко, медленно повернулась ко мне.

— Чего? — переспросила она.

— Бокал Анастасии Романовой. Ты только что принесла его с подносом. Какой из них?

Она смерила меня взглядом с ног до головы и её лицо скривилось:

— Так ты из этих? Из тех уродов, что тырят посуду из-под аристократов а потом толкают её на барахолке? “Бокал, из которого пила сама Романова, всего за пятьсот рублей!” — передразнила она визгливым голосом.

— Нет, я просто… — начал я, но она не дала мне закончить:

— Знаю я таких “просто”. На прошлом приёме один такой умник стащил тарелку графини Оболенской и продавал её на ярмарке как “освящённую аристократическим прикосновением”. Графиня потом скандал устроила, а виновата оказалась я!

— Послушай, мне нужно всего лишь…, — снова попытался я сказать спокойным голосом, но договорить не успел, потому что официантка, не сводя с меня взгляда, демонстративно взяла первый бокал, поднесла ко рту и медленно провела языком по краю. Потом взяла второй и сделала то же самое. Потом третий.

Я молча смотрел, как она методично облизывает каждый бокал на мойке, не пропуская ни одного и глядя на меня с выражением абсолютного торжества.

— Вот так, — сказала она, закончив. — Теперь попробуй продай. Приятного аппетита.

Я развернулся и вышел из кухни, мысленно добавив эту женщину в список людей, которые однажды об этом пожалеют.

Вернувшись в зал, я занял позицию у колонны и продолжил наблюдение. Анастасия взяла новый бокал. Теперь я не буду спускать с неё глаз и перехвачу его сам, раньше любой официантки.

Но через десять минут, когда Анастасия наконец отставила бокал и я двинулся к нему, путь мне перегородила другая официантка. Она молча забрала бокал и ушла, бросив на меня взгляд, не требующий перевода.

Я попробовал снова. На этот раз Анастасия использовала салфетку. Я подошёл к столу, протянул руку и в ту же секунду салфетку выхватил из-под моих пальцев пробегающий мимо официант, который даже не посмотрел в мою сторону.

Ещё через полчаса я попытался забрать десертную вилку. К ней одновременно потянулись три пары рук обслуживающего персонала, и я отступил, поняв что проиграл.

Та официантка с кухни рассказала обо мне всем. Теперь весь обслуживающий персонал бала был убеждён, что среди них работает аферист, охотящийся за посудой аристократов, и они организовали что-то вроде живого щита вокруг столика Анастасии.

Это было бы смешно, если бы не было так катастрофически не вовремя.

Я отступил к стене и несколько минут просто стоял, обдумывая ситуацию. Лобовая атака не работала, значит нужен обходной манёвр. Мне нужно было что-то, что другие официанты не стали бы трогать.

И тут я увидел, как Анастасия достала из сумочки помаду и подкрасила губы. После чего она взяла со стола салфетку, слегка смочила её слюной и стёрла вышедшие за контур излишки помады. Сделав это, она небрежно положила не на стол, а себе на колени.

Салфетка с отпечатком помады. Личная, не ресторанная. Никто из персонала не будет за ней охотиться. Мне нужно было просто дождаться, когда она встанет из-за стола и салфетка упадёт на пол.

Через десять мучительных минут Анастасия поднялась, чтобы произнести тост. Салфетка соскользнула с её колен и упала под стул. Я подошёл с подносом, наклонился якобы подобрать что-то с пола и сунул салфетку в карман.

Миссия выполнена.

Я отошёл за колонну и достал добычу. Белая салфетка с отчётливым отпечатком красной помады и слюной Романовой. ДНК на ней наверняка было предостаточно.

И тут, глядя на эту салфетку, я понял, что она бесполезна. Потому что доказать, что эта салфетка принадлежит именно Анастасии Романовой, было невозможно. Ни свидетелей, ни записей, ни одного подтверждения того, что отпечаток помады на ткани оставлен племянницей Императора, а не какой-нибудь графиней или, хуже того, той самой официанткой с кухни.

Я прислонился к колонне и закрыл глаза. Чёрт. Неделя размышлений, авантюра с проникновением на бал, война с обслуживающим персоналом – и всё впустую, потому что я не продумал самое очевидное: как подтвердить принадлежность образца.

Мне нужен был новый план. Или чудо.

И тут на сцену поднялась Анастасия.

Зал стих. Она встала за трибуну, окинула гостей тем самым взглядом, который отрабатывала перед зеркалом годами: тёплым, участливым, чуть печальным. Взгляд женщины, которой не всё равно.

— Дорогие друзья, — начала она, и голос её был мягким и проникновенным. — Сегодняшний вечер – это не просто бал. Это начало новой страницы в истории благотворительности нашей империи. Страницы, которую пишет императорская семья.

Я стоял у колонны с подносом и слушал. Слушал, как она рассказывала о том, как императорская семья всегда была рядом с теми, кто нуждается в помощи. Как именно Романовы положили начало движению в защиту бездомных животных. Как “некоторые сомнительные личности” пытались присвоить себе эту идею, но истина всегда побеждает».

Аристократы за столиками вежливо кивали. Некоторые, впрочем, переглядывались и прятали усмешки, потому что все прекрасно знали, кто на самом деле впервые организовал конкурс для животных и открыл первые приюты. И этот кто-то сейчас стоял в десяти метрах от сцены с подносом шампанского.

— К сожалению, — продолжила Анастасия, и её голос стал чуть жёстче, — находились люди, которые использовали благотворительность как ширму для собственных амбиций. Люди, которые прятались за добрыми делами, преследуя совсем иные цели. Но империя очистилась от подобных элементов, и теперь мы можем двигаться вперёд без тех, кто пытался запятнать это благородное дело.

Она не назвала ни одного имени. Но и не нужно было. Каждый в зале понял, о ком речь.

Я посмотрел на Алису. Она сидела прямо, с бокалом в руке, и её лицо не выражало ничего. Абсолютный покой. Но я знал этот покой – это был покой человека, который считает до десяти, прежде чем что-то сказать.

Анастасия закончила речь под вежливые аплодисменты и спустилась со сцены. Гости потянулись к ней с комплиментами, она улыбалась, пожимала руки, принимала поздравления. А потом, проходя мимо столика Алисы, остановилась.

Я видел, как она наклонилась к Алисе и что-то тихо произнесла. Слов я не слышал, но видел, как побелели костяшки пальцев Алисы на ножке бокала.

Уже гораздо позже я узнал, что именно сказала Анастасия. Она наклонилась и прошептала: “Удивительно, что ты ещё цепляешься за фирму этого бастарда. Впрочем, дочери Распутина не привыкать подбирать за другими. Видимо это удел всех женщин вашего рода”

Несколько секунд Алиса молчала. А потом подняла голову и произнесла в полный голос, чётко, спокойно, так, что услышали все за соседними столиками:

— Анастасия Николаевна, какой замечательный бал. И речь была потрясающая. Особенно трогательно, что вы решили помочь бездомным животным, — она выдержала паузу и добавила: — Видимо, после того как вас отвергли, вы наконец нашли тех, кто не сможет от вас сбежать.

Зал замер.

Анастасия выпрямилась. Её лицо стало пунцовым. Улыбка, которую она натренировала за годы дворцовой жизни, слетела с неё мгновенно.

— Что ты сказала? — прошипела она.

Но Алиса уже не смотрела на неё. Она спокойно взяла бокал и сделала глоток, после чего обратилась к соседке по столику с каким-то незначительным вопросом, словно Анастасии рядом не существовало.

Это было хуже пощёчины. Пощёчину можно простить. Но когда тебя игнорируют при всех, будто ты пустое место – это уничтожает куда сильнее.

Анастасия сорвалась. Она схватила Алису за плечо, резко разворачивая к себе. Бокал выскользнул из рук Алисы и разбился о пол, и в наступившей тишине этот звон прозвучал оглушительно.

— Да как ты смеешь? — вскрикнула Анастасия и замахнулась.

Алиса не вздрогнула и не отшатнулась. Она просто сделала короткий шаг в сторону. Анастасия, вложившая в удар весь свой вес, пролетела мимо и по инерции качнулась вперёд, теряя равновесие на высоких каблуках.

Алиса инстинктивно протянула руку, чтобы подхватить её. Пальцы девушки сомкнулись на том, что было ближе всего – на волосах Анастасии. Раздался треск и в руке Алисы осталась прядь светлых волос вместе с золотой заколкой, на которой поблёскивала гравировка: “А.Н.Р.” – Анастасия Николаевна Романова.

Анастасия замерла, схватившись рукой за голову. Зал молчал. Сотни глаз смотрели на двух девушек: одна – растрёпанная, с перекошенным лицом и съехавшей причёской, другая – в красном платье, с идеальной осанкой, держащая в руке чужую прядь волос с таким видом, будто ей только что подали не тот коктейль.

— Вы не ушиблись, Анастасия Николаевна? — с искренней участливостью спросила Алиса. — Осторожнее, прошу вас. Мы не хотим, чтобы Его Величество подумал, будто мы не уследили за его любимой племянницей.

Она посмотрела на прядь волос в своей руке, а затем снова на Анастасию и добавила:

— Пожалуй, вам уже стоит перейти с шампанского на кофе с десертами.

По залу прокатился сдавленный смех. Кто-то прыснул в салфетку, кто-то отвернулся, пряча улыбку. Анастасия стояла посреди зала с красным лицом, одной рукой прижимая волосы, а другой сжимая кулак. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слов не нашлось. Развернулась и быстро ушла в сторону уборной, оставляя за собой тишину и десятки пар глаз, провожающих её с плохо скрываемым удовольствием.

Алиса села обратно за стол, положила прядь с заколкой рядом с собой и спокойно попросила нового бокала шампанского.

А я стоял за колонной с пустым подносом и смотрел на прядь волос с золотую заколкой, лежащую на белой скатерти в десяти метрах от меня.

Прядь волос Анастасии Николаевны Романовой вырванная при сотне свидетелей с фамильной заколкой с инициалами, не оставляющей ни малейших сомнений в принадлежности. Ни один преображенец не сможет оспорить подлинность этого образца.

Неделю я ломал голову над тем, как добыть неопровержимое доказательство. Воевал с официантами, крал салфетки, строил планы один безумнее другого. А Алиса решила всё за тридцать секунд, даже не подозревая, что только что дала мне ключ от будущего целой империи.

Я выждал момент, когда Алиса отвлеклась на разговор с соседкой по столику, и двинулся сквозь толпу. Десять метров, пять, три. Я уже протянул руку к скатерти, но пальцы сомкнулись на пустом месте.

Пряди с заколкой на столе не было.

Сердце бешено забилось. Я оглядел стол, стул, пол под ним. Ничего. И в этот момент я услышал тихий голос у моего уха:

— Не это ищете, Даниил Александрович?