Поместье Чёрного Пса. На следующий день

Распутин приехал без предупреждения. Просто появился у ворот поместья, как всегда – в идеальном костюме, но с выражением лица, которое не предвещало лёгкого разговора.

Парни Пса пропустили его молча. К визитам аристократов они уже привыкли.

Я сидел в кабинете, который мне выделил Пёс. Точнее, сидел и смотрел на стену. Не работал, не читал записки, не строил планов. Просто смотрел на стену и пытался не думать о том, что сделал вчера вечером.

Дверь распахнулась без стука. Распутин вошёл, остановился посреди комнаты и посмотрел на меня взглядом, который мог растопить лёд. Но я ждал этого визита, более того – я на него рассчитывал.

— Объясни мне, что происходит, — произнёс он голосом, в котором сдержанная ярость боролась с тревогой. — Ты попросил у меня руки моей дочери. Я дал тебе благословение. Вчера вечером ты забрал её на вертолёте, а сегодня утром она вернулась и не помнит. Не только вчерашний вечер, Даниил. Она забыла о своих чувствах к тебе.

Он сделал шаг ближе:

— Она спросила, откуда у неё кольцо с сапфиром. Я соврал ей, что она купила его сама. Своей дочери. Я соврал своей дочери,потому что понятия не имею что происходит. А я очень не люблю врать своей дочери. Но ещё больше я не люблю чувствовать себя идиотом, который чего-то не знает.

Я молчал.

— Тут поработал менталист, — Распутин сжал кулаки. — Я не дурак и прекрасно вижу следы ментального воздействия. Какого чёрта происходит? Кто посмел тронуть мою дочь?

— Я, — тихо сказал я.

Распутин замер.

— Я не мог не сделать это, Сергей Олегович, — продолжил я, глядя ему в глаза. — Я приказал Алисе забыть меня.

— Приказал? — Распутин медленно повторил это слово, и я увидел, как в его глазах замешательство сменяется чем-то другим. — Ты хочешь сказать…

— Да, — кивнул я.

Повисла тишина. Распутин смотрел на меня, и я видел как его мозг перебирает варианты: менталист, артефакт, чужой дар. Но слово “приказал” не предполагало варианотв.

— Сядьте, Сергей Олегович, — сказал я. — То, что я хочу вам рассказать, знают четыре человека в этой стране. После нашего разговора их станет пять. И от того, как вы отреагируете, зависит будущее империи. Без преувеличений.

Распутин чуть приподнял бровь, но промолчал. Я сел обратно, посмотрел ему в глаза и начал говорить.

Я рассказал всё. Про свой дар. Про Романовых и старшую ветвь рода. Про теракт три века назад, про прабабку, которая спрятала ребёнка, про поколения менталистов, живших под чужой фамилией. Про отца, который угнал вертолёт ради девушки и погиб от рук отца Императора. Про Мечникова, который двадцать лет хранил эту тайну и стёр маме память. Про Меньшикова, который увидел мой дар на кладбище и встал на мою сторону, решив, судя по всему, что стране нужны перемены.

Распутин слушал молча. Его лицо не менялось, но я видел, как побелели костяшки пальцев на подлокотнике. Когда я закончил, в комнате стало очень тихо.

— Почему ты не рассказал мне этого раньше? — наконец спросил он.

— Потому что я хотел, чтобы вы видели во мне Уварова, — ответил я. — Не Романова, не Горшкова, не наследника, не претендента. Просто Даниила Уварова, который построил агентство с вашей дочерью и заслужил ваше уважение своими руками, а не чужой фамилией.

Я выдержал паузу и добавил:

— Я не Юсупов, не Романов и уж тем более не Горшков. Я – Уваров. Первый своего имени. И хочу, чтобы это имя значило что-то само по себе.

Распутин долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Если Император узнает и решит действовать, то все, кто рядом со мной, окажутся под ударом, — сказал я. — Алиса не должна быть мишенью. Не из-за меня, не из-за кого-либо.

— Ты сделал то же, что сделал твой отец, — тихо произнёс Распутин. — Он тоже защитил женщину, которую любил, ценой её памяти.

— Я знаю, — ответил я. — Разница в том, что я не собираюсь умирать от рук Императора.

Распутин усмехнулся:

— Знаешь, я бы на твоём месте подумал дважды. Алиса, помнящая, что ты стёр ей память, может оказаться опаснее любого Императора.

Я невольно улыбнулся. Он был прав.

Князь помолчал, и в его глазах промелькнуло что-то, что он редко кому показывал.

— Я в своё время подверг опасности Елену, — сказал Распутин и в его глазах промелькнуло что-то, что он редко кому показывал. — Она заплатила за мои ошибки слишком высокую цену и я не позволю, чтобы это повторилось с Алисой.

Он подался вперёд и посмотрел мне прямо в глаза:

— Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты вышел из этой заварушки победителем. Все мои ресурсы, все связи, всё что имею – в твоём распоряжении. Но у меня одно условие.

— Какое?

— Когда всё закончится, ты вернёшь моей дочери память. Каждое воспоминание до последнего, — в его голосе звучала сталь. — Включая вчерашний вечер.

— Обещаю, — кивнул я.

Распутин откинулся назад и некоторое время молчал. Потом заговорил другим тоном – деловым и расчётливым:

— Ты понимаешь, что среди тех, кто встанет на твою сторону, будет много людей с собственными интересами?

— Понимаю, — кивнул я.

— Они поддержат тебя не из преданности, — продолжил он. — А потому что захотят посадить на трон молодого, неопытного юнца, которым можно вертеть как вздумается.

— Я знаю, — спокойно ответил я. — Именно так они и будут думать. И пусть продолжат в том же духе.

Распутин чуть прищурился:

— Не недооценивай их, Даниил. Это не мальчишки с улицы. Это люди, которые десятилетиями выживали при дворе, плели интриги и хоронили тех, кто оказывался слабее.

— Сергей Олегович, — сказал я, — у меня есть план.

— План? — он приподнял бровь.

— Да. И если вы мне доверитесь, то всё получится.

Распутин смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом спросил:

— И в чём же состоит этот план?

Я улыбнулся:

— Просто доверьтесь мне и вы ещё побываете на моей свадьбе.

***

Набережная Фонтанки. Вечер

Они засекли его у моста. Трое преображенцев, возвращаясь после увольнительной в казарму заметили знакомый силуэт в тёмном пальто и кепке, выходящий из неприметной машины.

— Да это он, я тебе клянусь, — прошептал младший из троих, хватаясь за рацию.

— Подожди, — остановил его старший сержант с десятилетним стажем. — Не торопись.

— Как не торопись? У нас приказ задержать Уварова при обнаружении, — зашипел младший. — И я более чем уверен, что это он.

— Я сказал – подожди, — повторил сержант и в его голосе зазвучало нечто, чего раньше не было. Сомнение.

Третий, молчаливый ефрейтор, переводил взгляд с одного на другого. Силуэт тем временем спокойно шёл по набережной, не оглядываясь.

— Серёга, ты чего? — не понимал младший. — Он же прямо там. Десять секунд и готово.

Сержант сжал челюсть:

— А потом что?

— Как что? Доставим в штаб, доложим командующему, получим благодарность, — удивился тот.

— Благодарность, — сержант невесело хмыкнул. — Ты в казарме последнюю неделю был? Слышал, о чём ребята говорят? Много тебя поблагодарят?

Младший замялся. Конечно слышал. Все слышали. В казармах Преображенского полка творилось то, чего не было за всю историю подразделения: солдаты спорили. Не о футболе, не о жалованье и не о том, чья девушка красивее. Они спорили о присяге.

— Половина наших считает, что Уварова преследуют незаконно. Причём потому, что он – наследник трона по старшей ветви, — тихо сказал ефрейтор, впервые открыв рот. — А вторая половина считает, что это не наше дело – думать, наше дело – выполнять.

— Вот именно, — кивнул младший. — Выполнять.

— А если приказ неправильный? — спросил сержант. — Нас уже бросали разгонять детей со снежками, помнишь? И что вышло?

Повисла тишина. Силуэт в пальто тем временем дошёл до конца набережной и свернул за угол. Через минуту его уже не будет видно.

— Серёга, он уходит, — с нажимом произнёс младший.

Сержант стоял неподвижно. Его рука лежала на рации, но он не нажимал кнопку. Десять секунд, двадцать, тридцать. Силуэт исчез за углом.

— Мы его не видели, — наконец сказал сержант.

— Что?! — вспыхнул младший.

— Мы. Его. Не видели, — повторил сержант, глядя ему в глаза. — Тебе показалось. Освещение плохое, расстояние большое. Мало ли кто ходит в пальто и кепке.

Младший открыл рот, а потом закрыл и посмотрел на ефрейтора – тот молча кивнул.

— Ладно, — выдохнул младший. — Показалось.

Они развернулись и пошли дальше молча. Каждый думал о своём, но все при это думали об одном и том же.

***

Казармы Преображенского полка. Ночь

Орлов сидел в кабинете и слушал тишину. Тишина была обманчивой. За этими стенами, в казармах, спали люди, которые впервые за всю историю полка не были едины. И он, их командующий, не знал, как это исправить.

За последние дни к нему приходили с рапортами. Не об увольнении, нет – Орлов решил эту проблему ещё при прошлом командующем. Приходили с вопросами. Осторожными, завуалированными, но от этого не менее опасными.

“Командующий, а правда, что Уварова преследуют из-за племянницы Императора?”

“Командующий, а что мы будем делать, если нас снова отправят разгонять мирных людей?”

“Командующий, а вы слышали, что Меньшиков…”

Последний вопрос ему задали вчера, и Орлов оборвал говорившего на полуслове. Не потому что не хотел слушать, а потому что не знал, что ответить.

На его плечи свалилась задача, к которой не готовил ни один устав и ни одна академия. Солдатская жизнь устроена просто: есть командование, есть приказ, есть выполнение. Ты не задаёшь вопросов, не сомневаешься, не выбираешь. Ты делаешь то, что велено, и в этой простоте есть своя красота и свой покой.

Но сейчас впервые за всё время существования Преображенского полка встал вопрос, который разрушал саму основу этой простоты: а то ли это начальство, которому следует подчиняться?

Орлов встал и подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Петербург – город, который он поклялся защищать. Но от кого? И ради кого?

Меньшиков ждал от него решения. Это было очевидно. Их разговор в этом самом кабинете, когда светлейший князь говорил о присяге империи и о правде, был не просто беседой за чаем. Это было требованием выбрать сторону и, судя по тому как Меньшиков себя вёл, свой выбор Григорий Александрович уже сделал.

Но Орлов не собирался слепо идти за кем-то. Он видел к чему приводит бездумная преданность – его предшественник был предан Императору до мозга костей и закончил свою карьеру с позором. Верность без разума – это не верность, а рабство.

Ему нужны были доказательства. Не слухи, не намёки, не многозначительные паузы в разговорах. Железобетонные, неопровержимые факты. Не только для того, чтобы убедить своих людей пойти за ним, но и для самого себя. Чтобы понять: как быть. Чтобы не проснуться однажды утром с осознанием, что он повёл своих людей за ложью.

***

Они встретились на следующий день. Не в казармах и не в кабинете – на мосту. Двое мужчин, стоящих у перил и смотрящих на воду, как тысячи других петербуржцев.

— Я обдумал наш разговор, — без предисловий начал Орлов.

Меньшиков молча ждал.

— Мои люди расколоты. Половина готова задавать вопросы, вторая половина считает, что вопросы – это измена, — продолжил командующий. — Вчера вечером трое наших видели Уварова, ну или похожего на него, на Фонтанке и даже не попытались остановить и проверить.

Меньшиков чуть повернул голову:

— И что вы с ними сделали?

— Ничего, — ответил Орлов. — Потому что не знаю как бы сам поступил на их месте.

Повисла пауза. Меньшиков ждал. Опытный аристократ и интриган прекрасно понимал, когда нужно просто помолчать.

— Григорий Александрович, я не буду ходить вокруг да около, — Орлов повернулся к нему лицом. — Мне нужны неоспоримые доказательства. Если Уваров действительно тот, за кого вы его принимаете, то я хочу это видеть собственными глазами. И не только я – мои офицеры тоже.

— Какого рода доказательства? — спокойно спросил Меньшиков.

— Такие, после которых ни один человек в здравом уме не сможет сказать, что это подделка или совпадение, — твёрдо ответил Орлов. — Потому что если я поведу за собой Преображенский полк, то должен быть уверен на сто процентов. Не на девяносто девять. На сто. Я не имею права рисковать жизнями своих людей ради чьих-то догадок.

Меньшиков долго смотрел на него. Потом едва заметно кивнул:

— Я вас понял. Будут вам доказательства.

***

Невский проспект. Кафе "Литературное"

Меньшиков остановился у входа и несколько секунд молча смотрел на вывеску. Потом перевёл взгляд на сидящего за столиком у окна Даниила Уварова, который совершенно спокойно пил кофе на самой оживлённой улице Петербурга.

— Ты рехнулся, — констатировал он, усаживаясь напротив.

— Добрый день, Григорий Александрович. Рекомендую штрудель, — невозмутимо ответил я, откусывая уже купленный десерт.

Меньшиков огляделся по сторонам. За соседними столиками сидели обычные горожане, по проспекту мимо окон шли тысячи людей. Любой из них мог узнать самого разыскиваемого человека в империи.

— Ты потерял бдительность, — процедил он. — Или рассудок. Одно из двух.

— Ни то ни другое, — я отодвинул чашку и посмотрел на него. — Я обратил внимание, что слежка стала какой-то… ненавязчивой. Полиция и преображенцы в последнее время очень старательно смотрят в другую сторону, когда я оказываюсь поблизости.

Меньшиков чуть нахмурился, но промолчал.

— Вчера я специально вышел из машины прямо перед группой преображенцев, — продолжил я. — Я прошёл в трёх метрах от них и они попытались задержать меня. Даже документы не проверили.

— И ты решил, что это приглашение гулять по Невскому? — сухо спросил Меньшиков.

— Я решил, что при вас меня точно хватать не станут, — улыбнулся я. — Так что можно и прогуляться. Я, знаете ли, истосковался по простым человеческим радостям. Кофе в кафе, а не из опостылевшей кофемашины в чужом поместье.

Меньшиков покачал головой, но я заметил, что уголок его рта чуть дрогнул. Он заказал чай и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

— Я поговорил с Орловым, — наконец сказал он.

— И? — поднял я бровь и он продолжил:

— Настроения в полку неоднородные. Часть людей уже давно задаёт вопросы, другая часть пока держится за устав. Орлов не дурак, он видит раскол и понимает, что долго так продолжаться не может.

Меньшиков сделал паузу и сказал главное:

— Но он требует доказательств. Железных. Не демонстрации дара, не рассказов, не моего слова. Он хочет неопровержимых улик, после которых ни один человек не сможет усомниться в твоём происхождении.

Я откинулся на спинку стула и задумался. Орлов был прав. И это говорило о нём лучше, чем любые характеристики. Человек, который требует доказательств прежде чем рисковать жизнями своих людей – именно таким и должен быть настоящий командующий.

— Я займусь этим вопросом, — сказал я.

Меньшиков кивнул. Он не стал спрашивать как – за время нашего знакомства он уже усвоил, что пытаться залезть мне в голову бесполезно.

Мы допили свои напитки и уже собирались расходиться, когда Меньшиков полез во внутренний карман пальто и достал оттуда глянцевый журнал.

— Чуть не забыл, — произнёс он и положил журнал на стол передо мной. — Завтра это будет на всех прилавках страны.

Я взял журнал, перевернул его обложкой к себе и несколько секунд молча смотрел на неё. Потом поднял глаза на Меньшикова.

— Ну что ж, — тихо произнёс я. — Этого следовало ожидать.