Проводив шира гошода Марамода, официального представителя широв, назад в свежевыстроенное обиталище, Ростик поболтался с полчаса на стройке, поразился еще разок удивительному искусству зеленых и отправился в больницу. Тут обреталась его Любаня, благоверная, женушка-подружка, его пряник медовый, мастерица задавать вопросы, на которые никто не умеет ответить.

Ввиду куда как солидного срока, ее пару недель назад перевели в аптеку, где ей осталось только растирать и смешивать разные травы, скатывать пилюли и распихивать их по пузырькам. Вид жены, странно изменившейся, с выдающимся под белым халатом пузиком, переваливающейся на вдруг ставших короткими ножках, заставлял Ростика чуть не мурлыкать от нежности.

Вот и сегодня дело кончилось тем, что он так откровенно начал «облизываться» на благоверную, что две старшие сестры, ответственные за работу в аптеке, собравшись с духом, высказали ему:

— Вы, Гринев, конечно, жуткий там у себя герой…

— И рассказывать умеете, — добавила вторая, белая мышка, которая в первые несколько дней сама не отходила от Ростика, пока он не рассказал, что и как случилось в Одессе.

— Но у нас тут все-таки работа.

Ростик скроил непонимающую физиономию:

— И что?

— А то, — высказалась беленькая.

— Если вы быстро-быстро не оставите нас в покое, то мы…

Они не решались высказать свою угрозу.

— Да? — снова спросил Рост.

— Позовем Чертанова!

Хирург Чертанов, кстати, тот самый, который в свое время выходил Любаню и за прочие заслуги величина абсолютная для всех сестер и многих врачей, был страшнейшим аргументом. После этого Ростику осталось только изобразить ужас и уйти.

Вообще-то его ухаживания за женой никакой угрозы дисциплине не несли, но они странным образом настраивали чуть не всех больничных теток на откровенно романтический лад, что в Боловске стало редкостью ввиду отсутствия мужского населения. Поэтому его, из-за разных тайных переживаний могущественной в больничном царстве и обуреваемой сложными желаниями женской души, проще было прогонять, чем терпеть перед собой. Да и Любане повышенное внимание подружек к ее Ростику почему-то оказывалось… неприятно. Поэтому Рост, как обычно, отправился в палату, где лежал Антон. Дела у него за три месяца, что прошли после несчастного случая, вроде бы пошли на лад. Иногда он узнавал Ростика и просил рассказать, что в мире творится. Но в половине случаев, когда Рост к нему заглядывал, он просто лежал, закрыв глаза, с восковым лицом под ледяной, как после сотрясения мозга, повязкой, со спекшимися, беззвучно шевелящимися губами и безостановочно дергающимися руками. И тогда становилось ясно: до выздоровления тут еще далеко.

Иногда после всех этих приятных и не очень переживаний Ростику, как глоток спасительного кислорода, был необходим кто-то, с кем он мог бы просто поговорить на равных. В таких случаях он шел на аэродром. Но последнюю неделю ни Кима, ни других знакомых пилотов, как правило, не бывало, они обретались в разгоне, вернее, в «разлете» — крутились на периферии обживаемой человечеством зоны, работали, создавали пригодную для обитания среду.

А новых пилотов, набранных в самое последнее время, которых одноногий Серегин дрессировал день и ночь, Ростик не знал. И говорить с ними было ему… гм… затруднительно. Этот молодняк, иным из которых было всего-то лет по пятнадцать, — непонятно было, как они тяжеленные блины на гравилетах ворочают, — разговаривал с Ростом, вытягиваясь чуть не в струнку.

Потому Рост сегодня никуда не пошел, а отправился домой. Проходя мимо университета, он вздумал заскочить в библиотеку, чтобы взять не очень мудреную книгу. Но в последнее время его попытки почитать что-либо оканчивались плачевно. Иногда его хватало просмотреть десяток страниц, но лишь затем, чтобы понять — эта книга в Полдневье совершенно бесполезна. И нет тут уже такой науки, а следовательно, не нужна и методика изложения, и даже мышление в предложенном направлении представляется бессмысленным. Тогда книга выпадала из его рук, и Рост принимался за что-нибудь простое и известное — например, носил воду в бак на душе.

Вспомнив эту книжную муку, Ростик и в библиотеку не зашел, тем более что Рая Кошеварова, также ввиду большого срока собственного интересного положения, на работе уже не появлялась, а сидела дома и готовила пеленки-распашонки, что в Полдневье было, по словам Любани, заботой немалой. Разумеется, Рая — добрая душа — готовилась уделить часть своих трудов и подруге. То есть ее будущему детенышу… Ну, в общем, тому, что… Бессмысленно улыбаясь, Ростик так и дошел до дома, ни о чей толком не соображая.

Помимо намерений, дом, в котором он вырос и который принялся потихоньку перестраивать в соответствии с новыми технологиями зеленокожих, все больше становился похож на жилище широв — неприступное и надежное, глухое и одновременно удобное, массивное, но и подъемное в строительстве силами даже одного человека. Полюбовавшись на дом, такой знакомый, а теперь такой… странноватый, обозрев всю Октябрьскую, знаменитую лавочку под липой, которая потихоньку сбросила большую часть листьев, готовясь к зиме, он пошел готовить ужин.

А вот ужин удался на славу. Но Любаня, едва переступив порог, заявила, что не сможет съесть ни крошки, если он не разотрет ей ноги. Ростик с готовностью принялся за дело, про себя удивляясь, как это его стройная и вполне спортивная женушка вдруг да не способна носить всего-то лишних пять-семь килограммов. Но вот — не могла. И вид распухших ног, отяжелевших и набрякших мускулов, которые еще с год назад могли без труда крутить педали велосипеда километров восемьдесят или танцевать полдня без остановки, подтверждал это.

Потом Ростик подал ей еду в кресло, а когда она чуть-чуть отдохнула, проводил в душ и обратно. Он кружил над ней, как какая-нибудь здоровая и не в меру сильная птица кружит над своим птенцом, пытаясь устроить так, чтобы Любаня, как она говорила про себя, смогла бы «жизнедеятельничать». Но добиться этого не удалось, она просто улеглась в кровать, под плед, и закрыла глаза.

И надо же было такому случиться, что в дом, когда Ростик уже окончательно заскучал, ни с того ни с сего ввалился Ким, которого, как оказалось, встретила на улице и затащила в гости мама. Вот тогда-то привычная и уютная кутерьма поднялась снова. Вернее, все, конечно, старались не шуметь и даже ужинать решили на кухне, но Любаня все равно проснулась. Спала она всего-то час, но, по-видимому, отдохнула. По крайней мере, увидев всех в сборе, разулыбалась и попросилась в компанию.

Снова разогрели приготовленный Ростом борщ, разогрели настоящие вареники с творогом и сливами, разлили любимый всеми вишневый компот. Сели в гостиной, на скатерти. А чтобы света было больше и не пришлось непрерывно поправлять лучины, запалили две свечи, поставленные в подсвечники, причудливо вырезанные и удивительно завязанные удобным для свечек узлом из листовой латуни.

— А знаете, — сказала мама, — эти подсвечники стали популярны. Я заметила в последнее воскресенье, что их гнут и продают на базаре едва ли не в каждой лавочке. Это значит…

— Это значит, что наше начальство свои медные лбы потихоньку распродает, — вставил Рост, но его не поняли.

— Значит, — продолжала мама, — меда и воска на зиму заготовили много и свечей будет достаточно. Помолчали. Потом Рост отважился:

— Мам, я просил узнать, что происходит с Антоном. У него опять…

Ким заинтересовался. Попросил описать состояние друга подробнее. Когда Ростик рассказал, что видел, мама задумалась.

— Понимаешь, мы опробовали в случае с ним три схемы восстановления. Последняя идея заключалась в том, что в него попало. Ну, словом, его задело нечто похожее на те шаровые молнии, которыми в вас стреляли пернатые.

— Так вы знаете эту историю? — удивился Ким.

— Мы знаем все случаи поражения наших людей, чтобы быть готовыми ко всему. Так вот, в результате попадания в голову таким плазменным сгустком могут возникнуть серьезные нарушения нервной системы. В том числе и расстройства памяти. Хотя, — она задумалась, — у него очень уж основательно стерты даже базовые навыки… Не знаю. Тут ни в чем нельзя быть уверенной. Тем более что приборов практически нет, одни наблюдения да пересуды в дежурной комнате.

— А есть у него специфические симптомы? — спросила Любаня. Мама вздохнула:

— Когда его привезли, все обратили внимание на синяки вокруг горла, словно ему перетягивали дыхание. Но при этом не душили, потому что травм кожи нет. — Она подумала, нахмурившись. — Говорят, так случается у загнанных лошадей… Физиологически это можно объяснить спазмом шейных мускулов. Только вызванным не перетруженным дыханием, а, например, очень сильным страхом. Но что послужило причиной?..

— Только не страх. Ты же знаешь, Антон мало чего боится, — сказал Рост.

— Каждый чего-то боится, — уверенно проговорила Любаня.

— Он мог увидеть что-то, что другого вообще с ума свело бы, — нехотя признал Ким.

— Может, он во сне проговаривается? — интересовался Ростик. — Может, соседи по койке что-нибудь интересное слышали? Они ничего не передавали?

— От него ничего не слышали ни соседи по койкам, ни даже его палатная сестра. — ответила мама. — Он бредит беззвучно.

Наступила пауза. Где-то очень недалеко, в наступившей уже темноте залаяли собаки, их становилось в городе все больше. Как Ростику недавно стало известно, их разводили не только для охраны, но и, как в Корее, — для прибавки в рацион. Собачатина оказалась очень вкусной, куда вкуснее, чем жесткая козлятина.

— Ну, еще какие у нас новости? — спросила Любаня.

Ким улыбнулся и вполне умильно посмотрел на нее. В его маловыразительных корейских глазах так и читалась слабость сильного мужчины перед женщиной, приготовившейся стать матерью. Ростик даже нечто вроде ревности почувствовал, когда заметил этот взгляд.

— Я, собственно, за тем и шел, чтобы рассказать. Рост, — он повернулся к Ростику, его лицо при свете двух свечей показалось на минуту фрагментом старой фрески, — помнишь, мы приволокли от дваров такие палки с намотанной паклей?

Ростик вспомнил все так, словно это произошло пару часов назад.

— Так вот, мне сегодня в политехе сказали, эта пакля — состав, родственный латексу наших земных гевей. И самое главное — этот латекс является решающим компонентом в топливе наших лодок.

Значение открытия поняли все. Но мама, далекая от такого рода проблем, решила переспросить, чтобы осознать все как следует. Тогда Рост рассказал и про дваров, и про комки тугого, как резина, серого вещества, и про то, как за ними погнались воздушные черви…

— Но это все не важно. Важно только то, что это открытие позволит решить проблему топлива для антигравов. Ведь нам ничто не мешает отправиться к ящерам и выпросить у них еще этого… этого латекса, а потом наготовить топлива. Чего туда еще нужно добавлять?

— Кажется, для его разведения требуется спирт, причем довольно много. Потом ребята пробуют добавить древесный уголь в качестве замедлителя горения, но с этим, сам понимаешь, проблем никаких. Потом добавляют резиновой стружки от старых покрышек, потому что кто-то предложил использовать изрядное количество сажи, а добыть тонкодисперсную сажу сложно, вот и вышли из положения. Что-то вроде каолина… Ну, в общем, главное — латекс, который мы тогда притащили.

— И получают они его из живых красивых деревьев… Много его нужно? — спросила Любаня.

— Как ни странно, не очень. Но его куда как много требуется для патронов пушек пурпурных. Эти патроны основаны на этом же латексе.

— И патроны ружей? — удивился Ростик. Впрочем, он тотчас же понял, что если бы как следует подумал, то непременно догадался бы, что топливо и эти патроны имеют общую природу.

— Только добавки другие, так сказать, без замедлителя. И еще почему-то в патроны нужно добавлять алюминий или очень чистое железо. В универе сказали, тогда образовавшийся плазменный шнур имеет большую устойчивость.

— Плазменный, — произнесла чуть не по буквам Любаня. Впрочем, она думала о чем-то своем.

— И что в итоге получается? — спросила мама.

— А вот что.

И Ким, вывернув нагрудный карман летной куртки, выложил прямо на матерчатую салфетку, лежащую рядом с его тарелкой, два кубика и две таблетки размером со старую копейку. Один из кубиков был светлее, и запах от него поднимался совершенно незнакомый. Второй, тот что был черен и даже поблескивал, как влажные новенькие покрышки на автомобиле, создавал амбре смеси спирта и резины. Догадаться, какой из этих кубиков был произведен человеческими руками, труда не составляло.

А вот с патронами для ружей было сложнее. Они почти не отличались но цвету, разумеется, были совершенно равновеликими, и лишь крохотные блестки алюминиевой пудры, отражающие свечной свет, подсказали Ростику ответ.

— Правильно, — с удовольствием рассмеялся Ким. Он был доволен, словно принес не новость, имеющую, без сомнения, стратегическое значение, а забавную загадку. Которую его друг тем не менее легко разрешил.

— Проверял? — спросил Рост.

— Как раз сегодня целый день возился с этими изделиями. — Ким кивнул на кубики и таблетки. — Скорость на нашем топливе падает, конечно, но не больше чем на семь-десять процентов. И то при очень обогащенных топливных режимах, то есть на предельных скоростях. Скажем так, вместо ста километров я могу достигнуть только девяноста.

— Чтобы достигнуть этих ста километров, — отозвался Ростик, — нужно год тренироваться.

— Вот и я о том же. Молодых пилотов это ухудшение качества не затронет, они его просто не поймут.

— А патроны? — спросила мама.

— С патронами все еще лучше. Правда, цвет лучей стал какой-то серый, как у пернатых, и иногда шнуры как-то срываются, то есть происходит разрыв на полдороге, так сказать… Но очень редко.

Потом он все убрал. Ростик подавил в себе желание предложить другу тут же опробовать заряд на заднем дворе, чтобы самолично убедиться, что его ружье будет стрелять человеческими пулями, но, взглянув на маму и Любаню, от своей идеи отказался. У них был такой отрешенно-довольный вид, им хотелось любоваться подольше.

— Какие еще в свете чуда? — спросила мама. Она вдруг осознала, что семья очень давно не собиралась вот так, за столом, с разговорами о житье-бытье.

— Мы в последний день моего пребывания в Одессе отогнали одно морское чудище, — проговорил неистощимый Ким.

И рассказал про Фоп-фолла. Пару раз Рост вмешивался и добавлял существенные, на его взгляд, подробности. Собственно, он об этом уже рассказывал, но сейчас был такой хороший вечер и тема подходящая, поэтому послушали всю историю еще раз. Тем более что, направляемые расспросами мамы, они куда подробнее, чем прежде, описали загипнотизированную толпу на причальной стенке города.

— Никто из них не испытал ничего подобного, что досталось Антону, — заключил Ким.

— Не знаю, — призналась мама, — для анализа этой штуки психотерапевт нужен, и с отменными навыками внушений.

— Думаешь, он разберется? — спросил Рост с сомнением, но и с надеждой.

— Придет время, выясним, — произнесла Любаня. Вот это было дело. Это было правильно.

— Да, пожалуй, выясним, — согласился Ростик. — Если никто не помешает.

— Кто, например? — поинтересовалась мама.

— Вообще-то, — Рост, давно закончив второе, наконец взялся за вожделенный компот, — я имел в виду руководство.

— Стоп, — решил сменить тему Ким. — Тебе же Рымолов нравился.

Тогда Ростик рассказал, как все проходило в Белом доме. Пару раз его рассказ прерывал взрыв хохота, но, в общем, когда все кончилось, стало невесело. Любаня даже заметила:

— Какие-то они у тебя все идиоты.

— Пожалуй, так и есть, — вынужден был признать Рост.

— Только за этот идиотизм, — поддержал друга Ким, — платить придется нам. — Он подумал, допил свой компот. — Да, цена за недомыслие — это непросто.

— Что для вас цена? — вдруг довольно резко отозвалась Любаня. — Настоящую платим мы — матери и жены.

Ростик поправил свечку. Она хоть и была отлита из чистого воска, но почему-то вздумала коптить. При этом он изо всех сил постарался выглядеть беспечным.

— Ну, Любаня, мы же не для любопытства повсюду лезем.

— Он, — мама внимательно смотрела на Ростика, указывая пальцем на отцовскую рацию, которую Ростик в последнее время перетащил в большую комнату, чтобы подслушивать рабочие переговоры ближних к городу патрулей, — мне всегда то же самое говорил.

Да, с мамой было не поспорить. Она всегда все знала не хуже, а может, и лучше.

— Ладно, и для любопытства тоже. Но не только. А чтобы выжить. Чтобы мы все выжили, весь город.

— Мальчик будет, — сказала Любаня, положив руку на свой живот, — я с ума сойду.

Рост рассмеялся ей в тридцать два зуба.

— Ты его только роди, а мама, с тобой на пару, конечно, сделает из него исследователя, охотника, покорителя всех чудес Полдневья, настоящего торговца жизнью.

— Что это значит? — удивилась Любаня, она не слышала этого выражения.

Пришлось объяснить, и с подробностями. Мама подозрительно и чуть устало посмотрела на него, на Кима, снова на него, потом долго и любовно — на Любаню.

— Вы только послушайте этого «торговца жизнью» — «мама сделает»… — передразнила она. — Мы-то сделаем, а ты где будешь?

Вот сейчас его улыбка стала настоящей, без фальши. Он твердо знал, где будет, и это ему, что бы там ни говорили женщины, очень нравилось.

— Где-нибудь в округе. Постараюсь оказаться не очень далеко.

— Так я тебе и поверила, — буркнула Любаня, тем не менее начиная улыбаться ему в ответ. — Наверняка заберешься куда Макар телят не гонял.

Спорить было бы нечестно. Он и сам знал, что она права. Так уж он был устроен, и с этим ничего нельзя было поделать.