Раненых несли долго, часто меняясь, даже немного переругиваясь. Ростик чувствовал себя ужасно, но тоже пытался нести, пока кто-то не похлопал его по плечу, отставляя от этого дела окончательно. Он чуть было не вспылил, совсем не по-командирски, а как мальчишка, которого выгоняют из взрослой игры, но получил убедительный совет:

— У меня бы от твоих железок грыжа давно открылась, а ты еще и за носилки хватаешься.

Что это значило, Ростик так и не разобрал. Но, похохатывая, ребята больше не передавали ему рукоятки носилок, и он, пару раз получив от ворот поворот, вовсе отошел в сторону.

Потом он сделал небольшой крюк с Кимом и его техниками, чтобы охрана на стадионе чего не подумала. Но как Ростик ни спешил, догнать после этого носильщиков с ранеными у него не получилось. Уж очень те бодро перли вперед, как индейцы, которые считали, что нести груз лучше всего бегом — не так долго оттягиваешь плечи и руки.

Первое, что он увидел, войдя во двор горбольницы, была мама. Как главврач «Скорой», она крутилась между поступающими ранеными и отдавала приказания почти десятку сестер, собранных, как понял Ростик, из разных отделений. Увидев сына, она остановилась, провела рукой по груди, словно усмиряя сердце, и подошла к нему. Прижала его голову к себе, хотя это и не очень получилось, потому что мешали доспехи.

— Живой, только... — Она еще раз посмотрела на него, прищурившись, как когда-то посматривала на отца. — Серый, плохо выглядишь. Сердечко, часом, не болит?

— Мне бы... вымыться. Почти две недели эти железки не снимал.

— Оно и видно. Часом, пурпурных не своим амбре отпугивал?

— А ты знаешь?

— Я много знаю, все раненые, что поступали к нам, только о ваших делах и повествовали. Кстати, — она нахмурилась, — я раза три получала достоверные сведения, что тебя куда-то там зацепило?

Ростик отмахнулся, еще раз поцеловал ее в мягкий, чуть сморщенный лоб.

— Все вранье.

Тут-то она и увидела пулю, застрявшую в кирасе. Поковыряла ее докторским пальцем, сухим, сморщенным от постоянного мытья, без малейших признаков маникюра.

— А это что?

— Ну, так — на счастье. Чтобы больше в меня не попадало.

— А в другие телесные части?.. — Она провела рукой по лбу, убирая волосы под шапочку. — Ладно, сама вижу — раз пререкаешься, значит, все в порядке. Даже эта железяка, как оказалось, бывает полезна. У наших меньше работы, и больше коек останется под настоящих раненых.

Ростик огляделся. Во дворе было отнюдь не шумно, всех, должно быть, уже рассортировали. Иные сестры вообще куда-то удалились, война с губисками, кажется, закончилась.

— Кстати, вы все время работали? Как себя губиски вели, ничего серьезного?

Мама внимательно посмотрела на Ростика и чуть выше подняла голову, словно ставила диагноз.

— Как оказалось, у них табу на всех, одетых в белое. Конечно, может, они другим были заняты, но... Ни одну сестру не обидели и никаким нашим работам не препятствовали.

— Ну да. А на аэродроме целый ров заложников расстрелянных...

Мама медленно потерла лоб, только теперь стало ясно, как она устала. Но усталость эта была настолько привычной, что, кажется, стала частью ее облика, частью выражения лица.

— Наши там стреляли, их идея. А губиски, как все почему-то называют пурпурных, в этом не виноваты. Я знаю даже два случая, когда они пытались воспрепятствовать этой затее... Особенно позавчера, когда о тебе еще ни слуху ни духу не было.

— Они тебе нравятся, да? Они кажутся тебе милыми, благородными врагами... Я уже слышал это от Пестеля, пока его панцирные шакалы чуть на кусочки не разорвали.

— Пурпурные — враги, безусловно. Но не обвиняй понапрасну. Если позволишь так себя задуривать, то и со своими не поймешь, что правильно, а что...

— Мама, они пираты, разбойники, бандиты. Они пролили не меньше крови, чем саранча!

— Тем более, если они так опасны, нужно очень точно знать, с кем воюешь и чего от них ждать. Иначе вообще не способен будешь сообразить, что делаешь.

— Что делаю? Да просто ловлю их на мушку и жму на гашетку.

— Да, для рядового звучит неплохо. И я бы тебя даже одобрила, если бы ты не вздумал вдруг командовать батальоном или, как это у вас называется... Я вот что хочу сказать. Офицеру, а роль у тебя уже офицерская, хотя и преждевременно по-моему, просто и бездумно давить на гашетку — не положено.

Ростик даже засмотрелся на нее. Он только головой покрутил, когда понял, что продолжения не будет.

— Ладно, я всего лишь хотел узнать, что у вас — порядок. Между прочим, где жена-то? А то я...

— Она во второй хирургии. Знаешь дорогу?

Мама уже успокоилась. Она усмехалась, и Ростик понял, что не он даже заслужил этот монолог, похоже, все эти слова зрели давно и, может быть, совсем по другому поводу.

Дорогу Ростик знал весьма приблизительно, но все-таки решительно поднялся по лестнице на третий этаж, спросил на всякий случай у сестры, занимающейся раненым, который плакал от боли как младенец, и вышел наконец к двери с соответствующей надписью на никелированной табличке.

Здесь народу было еще больше. Раненые лежали в коридорах на солдатских двухэтажных кроватях, выздоравливающих использовали как подручных, и весьма сурово... Увидев Ростика, на него спикировала сестра, которую Ростик неожиданно вспомнил по совместной отсидке в больничном убежище.

— Что вы себе позволяете! Это хирургия, а не...

— Татьяна Федоровна, да мне бы на Любаню пару минут посмотреть, и я сразу уйду.

Тогда она его узнала. А вытолкав на боковую лестницу, вообще смягчилась:

— Все равно в отделении нельзя. Ты постой тут, я сюда Любаню пришлю. Сама найду и пришлю.

Ростиково «спасибо», которое он прокричал в спину сестре, осталось без ответа. Он огляделся. Тут тоже расположились люди, но среди них уже половина шла на поправку, это было ясно даже на взгляд Ростика. И нравы тут царили помягче, кое-кто даже курил.

Пара молоденьких врачей, заляпанных кровью почти по уши, тоже курили у окошка, один другому жаловался:

— Без анестезии, говорит, почти год работаем, и только ты ругаешься! Я ему — хоть бы водки добыл, а то ведь резать невозможно, у них от болевого шока сердце чуть не вылетает. А он мне — ребята поступают на подбор, доктор, молодые, так что режь, не стесняйся, у них сердца крепкие... Не могу я, лучше на скотобойню пойду.

Да, тут тоже были проблемы.

Неожиданно появилась Любаня. Она поцеловала его, поморщила носик, потом еще раз поцеловала, словно заставляя себя привыкнуть к его запаху. Ростик смутился.

— Я так, на минутку. Слышал, у тебя все в порядке.

— В порядке, только... — Она обернулась, посмотрела в коридор за стеклом, откуда только что вышла. — Знаешь, ты иди домой, я пораньше сегодня отпрошусь.

Ростик потянулся к ней, вдохнул аромат волос. Это был мирный, домашний запах. И как хорошо было, что он к нему еще не привык. А можно ли к нему вообще привыкнуть?

— Я буду ждать тебя дома.

— Пойдем, провожу. — Она взяла его за руку.

Они шли рядышком, не разговаривая, продвигались к выходу. Ростик мог бы идти так долго-долго, но лестницы в больнице были хоть и широкие, чтобы носилки вручную разворачивать, но не длинные. И вдруг совсем на выходе возникла какая-то кутерьма.

Ростик выпрямился, поправил свой карабин, шагнул вперед.

Кого-то принесли, и мама его куда-то направляла. Ее голос, чуть резковатый, с решительными нотками, звучал в гулком вестибюле как набат. Но ей возражали, и не менее чем десяток голосов, хотя и не такие решительные.

— И все-таки он будет тут вылечен! — сказала мама. — Он раненый, и не имеет значения...

— Имеет, доктор. Ты же сама знаешь, что имеет, — убежденно прозвучал чей-то бас.

— Здесь распоряжаетесь не вы, любезный, а я, врач по образованию и по должности. Несите! — Она даже слегка толкнула в плечо одного из солдатиков, согнувшегося под тяжестью вновь прибывших носилок.

Солдатики почувствовали впереди некоторое пространство, потопали наверх, к Ростику и Любане, подавшимся в сторону, в угол.

— Мам, что происходит? — спросил он мать, когда она поравнялась с ними, шагая рядом с носилками.

— Борщагова принесли. Он ранен, а его не дают оперировать...

— Он гауляйтером себя объявил, ты знаешь? — негромко проговорил Ростик, но его голос все равно очень отчетливо прозвучал в наступившей на миг тишине.

— Ну и что? Тебя послушать, так мы и пленных немцев не должны были лечить, потому что они враги. А перебежчиков вообще...

Вдруг на верхней лестничной площадке что-то грохнуло. Открылась дверь, и на носилках уже знакомые ребята выволокли полулежащего на локте перевязанного человека. Если бы Ростик не помнил, что эти солдатики несут капитана Дондика, он сам бы под этими лохмотьями и грязными лоскутами, заменяющими бинты, никогда его не узнал.

Капитан вдруг хриплым, тяжелым голосом приказал:

— Стой! — Потом, тяжело дыша, сполз на пол, едва удерживаясь на ногах, шагнул вперед, спросил поднимающихся солдатиков: — Правда, что гауляйтера несете?

— Его, товарищ капитан, — ответил один из передних носильщиков.

Дондик огляделся, увидел Ростика.

— Гринев, дай карабин! — Вот он был настоящим офицером.

— Что вы тут раскомандовались, любезный, — подала голос мама. Она только что справилась с теми пациентами, что остались внизу, и собиралась справиться с капитаном. Но на этот раз у нее не вышло.

— Ребята, — попросил капитан бойцов, что тащили его носилки, — вы подержите ее, только нежно.

— Да как вы смеете? По какому праву вы тут командуете?!

Он повернулся к ней. Почти вслепую вытянул вперед руку в просящем жесте.

— Таисия Васильевна, заклинаю — прости. Но я это сделаю. — Он оперся на одного из подоспевших солдатиков, которые наконец-то догадались бросить опустевшие носилки, и продолжил: — Гринев, так дашь карабин?

— Ростик, не смей! — прокричала мама. — Он его расстреляет!..

Сверток на носилках судорожно зашевелился, а потом из-под одеяла донесся всхлип. Ростик посмотрел на капитана, потом на Любаню.

— А, ладно, проблемы пусть с тобой остаются, — решил капитан. — Я у кого-нибудь другого возьму.

В самом деле, людей с оружием вокруг было немало.

— Я вам официально заявляю, я подам Председателю рапорт! — снова проговорила мама, но этот бой она уже проиграла.

Солдатики, которые несли гауляйтера, повернулись и стали сходить вниз. Двое держали маму, действительно очень нежно, за руки, от волнения сопя на весь этаж. Двое сводили капитана, помогая ему переставлять ноги.

Более того, весть о расстреле Борщагова разнеслась уже по всей больнице, и из дверей появлялись все новые и новые люди. Каждый нес что-то в руке. Кто-то даже крикнул сверху, с самого верха:

— Капитан, ты не торопись. Расстрельной команде дай собраться.

Дондик никак не отреагировал на эту реплику, но Ростик был уверен, что он подождет.

Потом людей стало очень много, потом они как-то иссякли. Ростик стоял рядом с Любаней и мамой. Солдатики, которые держали ее, куда-то исчезли.

Мама была бледна, но никуда уже не торопилась. При всем своем характере она поняла, что ее все равно не пустят туда, где расстрельщики поставили ненавистного секретаря райкома.

— Ты осознаешь, что там сейчас злодейство произойдет? — спросила она, поднимая на Ростика глаза.

— Злодейство произошло раньше, мама. Когда этот сукин сын, потеряв власть, к которой привык, решил воспользоваться пурпурными, чтобы вернуть ее себе. Любыми средствами. Даже расстрелом заложников.

— Это злодейство! — произнесла она.

И тогда подняла голову Любаня. Словно испуганная птаха, она стояла, спрятавшись за Ростиком, и вот теперь решила высказаться:

— А родным расстрелянных заложников, совсем невинных людей, вы можете это сказать?

— Нужен суд, нужно было созвать суд. Без правосудия...

— Мама, — печально, очень грустно произнесла Любаня, — если бы мы его расстреляли тогда, когда первый раз накрыли на... на предательстве, сегодня десятки людей были бы живы. Теперь я знаю — убивая, может быть, ты спасаешь десятки других людей. Правда, это арифметика войны, а не правосудия, но...

Ростик посмотрел на нее. Идея была правильная, но слишком абстрактная, чтобы произвести на маму впечатление. И он сказал:

— Самосуд — это ужасно. Но не нужно забывать, что правосудие — лишь инструмент справедливости, а в данном случае... — Ростик выпрямился и твердо, жестко добавил: — Это справедливо.

Откуда-то издалека донесся залп как минимум из полусотни стволов. И мощь, слитность этого залпа были лучшим подтверждением его правоты.