Вот какого ты кобенишься, я не понимаю?

Вадик трясет задранными руками, словно призывает к ответу замшевую от пыли пятирожковую люстру. Руки у Вадика толстые, в рыжей плотной шерсти, браслетка от часов впилась в запястье, щеки и даже лоб – в красно-лиловых пятнах. Как будто кто-то плеснул Вадику в морду марганцовку. Вадику надо больше двигаться и меньше жрать. Люстру надо вымыть. Васе надо ответить, но Вася молчит. Грызет ногти, которых и так нету, съедены давным-давно, еще до школы. Может, и раньше. Может, ногтей у Васи вообще никогда не было.

Ты хоть понимаешь, что, кроме тебя, некому? Давай я все брошу, займусь этим, и все передохнут с голоду. Так ты хочешь, скажи, – так? Да?

Это не вопросы, – точнее, вопросы риторические. Вася знает слово “риторический”, у Васи средний балл ЕГЭ – 64,2, но молчит Вася не только потому, что на риторические вопросы не требуется отвечать. У Васи корзина на “Озоне” на семьсот семьдесят девять тысяч рублей ноль нуль копеек. И зарплата – двадцать тысяч в месяц. На руки. Вадик говорит – косарей. Выдает косари на руки именно он. Это, конечно, сильно меняет дело.

Вася работает на Вадика пятый год. Типа баристой. Типа в сетевом кафе. На самом деле это три сраных будки в разных концах города – два на три метра плюс подсобное помещение. Окон нет. Будки не отличаются друг от друга ничем – самая дешевая кофемашина, пожилая микроволновка (одну Вадик припер из дома, две сторговал на “Авито”), витрина с выпечкой, одноногий стоячий столик, стены обшиты пластмассовыми панелями под ольху. Над витриной – хлипкая доска, на которой маркером написано про эспрессо, капучино, лунго и два сорта чая (черный и зеленый). Типа меню. Вадик требует обновлять его каждый день, но Вася честно не понимает, зачем это нужно. Всё в заведении – и кофе, и чай, и застекленные плюшки – стоит сто рублей. Так быстрее и удобней считать – и по ту, и по эту сторону прилавка.

Сделка нравится всем – покупателям, которые уверены, что ухватили бога экономии за бороду (чашка фильтра в кафе “Центральном” стоит 250 рублей, а тут за две сотни можно получить капучино с пухлой венгерочкой или даже с куриным роллом), и Вадику, который поднимает на каждой чашке маржу в 80 рублей. Концепт “всё по сто” принадлежит Васе. С цифрами у Васи ладилось всегда. Математичка, неуклюжая, немного пыльная, похожая на полупустой мешок муки, сулила Политех и Москву, практически два по цене одного, – но не срослось, не вышло. Несмотря на то что Новая Москва официально начиналась в полутора километрах от Столятинска, для Васи эти километры оказались непреодолимыми.

Возможно, к лучшему. Никто не знает.

Задача Васи – продать сто чашек кофе в день плюс выпечку максимально. Тогда Вадик выходит на прибыль. Васина будка – в хорошем месте. Проходном. Недалеко от вокзала, плюс рядом две детских площадки, строительный колледж и пара офисов. Покупатель в будке толчется всегда, а несколько раз в день – когда приходит-уходит электричка и начинаются-заканчиваются занятия у юных монтажников – у Васи вовсе аншлаг. Стаканчик, салфетка, грррр-шрррр, крышечка, трубочка, с курицей или с капустой, вторую справа или слева? Еще салфетка. С вас двести рублей.

Спасибо за покупку, приятного аппетита, приходите к нам еще!

Проблема в том, что Столятинск – маленький, всего двадцать тыщ человек, выйти на сто чашек в день очень сложно, поэтому Вадик почти каждый день бурчит. Когда Вася предлагает замутить бамбл-кофе и бабл-ти, чтобы оживить продажи, он бурчит еще громче. Вадику не до модной херни. В Столятинске, слава богу, пидорасов нету. У нас нормальные люди живут. Они эту твою хероту пить не станут.

Васино предложение назвать кафе “Соточка” он тоже когда-то отверг. Будут думать, что бухло, а у нас культурное заведение. Семейное. Для досуга.

Называется сеть кафе “У Вадика”.

Вася, когда видит вывеску, только головой качает. Мудак – он и есть мудак.

Вадик – тщеславный мудак, но хотя бы не жадный. Раз в десять дней он гоняет куда-то на оптовый склад и покупает гигантские упаковки самой дешевой жратвы с самым долгим сроком годности. Вадик старается как может. Прыскает в кафе освежителем воздуха с ароматом корицы (повышает аппетит, создает ощущение уюта). Заставляет Васю переклеивать этикетки на слюдяных гробиках сэндвичей. Но рано или поздно все начинает портиться. Называется это “просрочка”. С ней сплошной геморрой. Отвезти все непроданное и несожранное на свалку нельзя. Запрещено законом. Раздать тоже невозможно, пусть даже нищим и бесплатно. Запрещено тем же самым законом. Надо заключать договор со специальной фирмой, платить за утилизацию деньги. Вадику это – острый нож во все нежные места. Договор у него есть, но, разумеется, поддельный. Поэтому вся просрочка – приунывшие плюшки, пластмассовые треугольнички пиццы, высунувшие вялые салатные языки круассаны с липкой ветчиной, готовое тронуться молоко – достается Васе. Этим Вася и питается. Экономия получается основательная, но все равно недостаточная. Время от времени Васе до смерти хочется нормальной еды – яблоко или йогурт, – и будущее снова делает шаг назад. Иногда Васе кажется, что оно ухмыляется. Но, скорее всего, будущему на Васю пох. Как и всем прочим.

Еще Вадик не злой.

Когда Вася лажает (в среднем раза три-четыре в неделю) – обсчитывает не покупателя, а кафе или портит слишком много одноразовых стаканчиков, – Вадик вместо штрафа просто дает Васе подзатыльник или пару поджопников. Иногда это унизительно. Но никогда не больно.

Потому что Вадик – Васин родной брат. Старший. А сама Вася – девочка.

Ну как – девочка?

Будет девочкой, когда наконец придет время.

Через четыре года, девять месяцев и семь дней.

Вася пересчитывает месяцы и дни – нет, вроде не ошиблась. Надо подумать, где можно еще ужать бюджет. Вася представляет себе бюджет вроде перины, на которую она прыгает с размаху, растопырив руки и ноги, как летяга. Уминает.

Ладно, соглашается Вадик. Молчи дальше. Тебе на мои дела насрать, я понимаю. Без обид. Давай тогда зайдем с другой стороны. Ты сама хоть что-то от жизни хочешь?

Вася обижается так, что от крови становится тесно ушам и даже лбу. Наверно, она сейчас пятнистая, как Вадик. Мама так же краснеет. Генетика. Против нее не попрешь.

На самом деле Вася хочет, и очень многое. Например, сейчас она хочет слингбэки и кроше (суперактуально в этом сезоне), в прошлом году хотела микрошорты и сумку “жиза”, в позапрошлом – еще что-то, уже не помнит. Вася подписана на всех модных блогеров во всех запрещенных соцсетях, но с пятнадцати лет весь год ходит в футболке и трениках с оптушки. Футболка и треники на три размера больше, чем Васе надо, да еще и растягиваются после стирки – получается оверсайз. В какой-то момент оверсайз вошел в моду, и Вася пару сезонов была в тренде. Все остальное время она просто стесняется.

Вася невысокая, жопастая, короткошеяя и в оверсайзе похожа на кубик-рубика. Все грани у кубика-рубика – уныло-серые. Зимой и летом одним цветом. На сером не так видна грязь. Ну, по крайней мере Вася в это верит. Футболки и треники она покупает сетами – то есть пачками по десять штук. Считается – мелкий опт, дают пять процентов скидки. Через полгода, когда катышков на футболках и трениках становится слишком много, Вася отправляет свой сет на балкон, в ящик с половыми тряпками, и заново идет на оптушку – за актуальной коллекцией.

Полы она не моет, хотя квартира (хрущевка, двушка, первый этаж, неопознанный артритный куст под окном) не съемная. Но и не Васина. Бабушка завещала ее им с Вадиком напополам. Правда, живет в ней только Вася. У Вадика козырная современная трешка – на Лобачевского, 29, в новых высотках. Он врет всем, что в собственности, но Вася знает, что у Вадика ипотека на двадцать лет и платить осталось еще пятнадцать. Он сам признался по пьяни – после внеплановой проверки СЭС, когда их чуть не закрыли, но Вадик откупился, а потом все горевал в подсобке – долго, пока не высосал две сиськи останкинского темного.

То есть все из-за ламп и ведра, Вась, ты понимаешь? Из-за сраных ламп и гребаного ведра! Они вообще не люминесцентные ни разу!

Вадик трясет бумажками, едва не погубившими дело его жизни.

“Отсутствует договор на утилизацию пищевых отходов (в т. ч. жирового осадка и люминесцентных ламп) со специализированной организацией”.

“В кладовом помещении отсутствует цветовая маркировка уборочного инвентаря, ведро красного цвета используется как для туалета, так и для производственных помещений”.

Красное ведро стоит тут же. Вадик кидает в него пустую полторашку из-под пива и обглоданную куриную ножку. Ножка домашняя, просрочку Вадик не жрет. Бережет здоровье для ипотеки. Только вынеси потом на помойку, смотри! – строго говорит он. Вадик, в отличие от Васи, аккуратист. СЭС придирается из вредности, во всех кофейных будках чисто – Вадик заставляет сотрудников пидорасить все поверхности по три раза в день. Вася это ненавидит. Она настоящая засранка. Когда Вадик изредка заскакивает к Васе домой на поговорить, он никогда не разувается и дальше прихожей старается не заходить – брезгует. А Васе нравится ходить босиком – пятки прилипают к красно-бурому волнистому линолеуму и отрываются с тихим приятным треском. Пятки у Васи черные, как у Стива Джобса. Черная кашемировая водолазка – тоже как у Стива Джобса – лежит в корзине “Озона”, в части, неизменяемой, как 1, 2 и 9-я глава Конституции.

Pinko

Оригинал

Цвет – черный 0077

Сезон – на любой сезон

Состав материала – 90 % шерсть, 10 % кашемир

Цена – 22754 ₽ с Ozon Картой

24 062 ₽ – без Ozon Карты

Отзывов нет.

Васин будет первым.

Кроме кашемировой водолазки, в неизменяемой части корзины лежит идеальная базовая капсула: верблюжьего цвета пальто Max Mara, белая рубашка Gucci, молочного оттенка брюки Theory, бежевый кардиган Loro Piana (85 % кашемир + 15 % мохер), юбка-карандаш Max Mara, черные лодочки Jimmy Choo, красные мокасины Tod’s и нюдовые балетки Ferragamo. Всё оригинальное, никакого тебе Алика. Роскошь, которая не выйдет из моды никогда.

Вася мысленно проводит рукой по висящей на мысленных плечиках одежде, и пальцам то гладко, то пушисто – на самом деле.

Когда-то Вася пользовалась маркетплейсами, как все нормальные люди. То есть выискивала подешевле, ловила скидки, набивала корзину всяким дерьмом – литровыми бутылками дрянного шампуня, стиральным порошком (купи два, получишь три), одноразовыми скрипучими носками (20 пар за 535 руб.). В городе было два ПВЗ – “Озон” и ВБ, причем ВБ был далеко, неудобно, но Вася предпочитала именно его. Там работал мальчик, высокий, ломкий, с длинными светлыми волосами, забранными в хвост. Мальчик был какой-то нездешней, не просто неместной, а вообще неземной красоты, так что Вася физически не могла смотреть на него прямо, как будто на софит, и довольствовалась малым – косточкой на запястье, тем, как потолочная лампа заставляла его волосы вспыхнуть пушистым нимбом, линией скулы, такой чистой, что Вася щипала себя за толстую ногу, чтоб не грохнуться в обморок. Однажды, передавая Васе пакетик (валик-резинка парикмахерская, черная, 101 руб.), мальчик дотронулся до ее пальцев, и Вася не спала до утра, и все плакала и плакала, и никак не могла остановиться. Она заказывала на ВБ всякую бессмысленную хрень, спускала на нее всю зарплату и каждый день таскалась в этот ПВЗ – только чтоб посмотреть. Хотя бы одним глазком. Забирала Вася посылки, когда мальчик был на смене, и все никак не могла приспособиться к его графику, он был нерегулярный, сбивчивый, как женский цикл, как сам мальчик. А еще он никогда почему-то не улыбался, и Вася нагугливала шутки, копила их, заучивала наизусть, надеясь применить. Но стоило ей зайти в ПВЗ, как все заготовки портились, взрывались, словно плохо стерилизованные банки, и в голове оставалась густая несмешная муть.

Вася старалась зайти попозже, к концу смены, верила, что когда-нибудь они с мальчиком вместе выйдут на улицу, и дальше все расплывалось в нестерпимом сиянии чистого счастья: улицы, дома, мусорные баки, кусты, планета Земля. Но мальчик почему-то задерживался всегда, наверно, мыл все, как она сама, после работы, и Вася ждала, сколько позволяли приличия, то есть полчаса, не больше, но в любую погоду, и потом уходила, никогда не оборачиваясь, потому что загадала: если обернусь, значит, не сбудется.

Не сбылось.

Она просирала так деньги на всякую лютую фигню и таскалась через весь город года два, если не больше, – да, лет с восемнадцати до двадцати точно, – пока не вошла один раз в ПВЗ, почему-то пустой, только дверь на склад была открыта, и оттуда слышался голос мальчика, у него был дивный голос, мягкий, теплый, как новенькая флиска, Вася мечтала приложить его к щеке, а иногда даже съесть, такой это был красивый голос, темно-темно-синий, с искорками.

Кись, еще часик, и прискачу. Да не могу я раньше закрыться, тетка эта кринжовая наверняка придет, у нее три заказа. Давай без сцен, ладно? Умоляю. Я сто раз тебе предлагал – приходи сама к концу смены и посмотри. Да почем я знаю, какого она каждый день таскается. По виду – пизданутая совсем. Реально стремная. Как горилла.

Вася постояла несколько секунд, пытаясь примерить услышанное, но все было тесно, трещало в проймах, жало в плечах, ни туда и ни сюда, ни стянуть, ни надеть, ни выпутаться. И больше никогда не покупала ничего на ВБ. Она и на “Озоне” бы не покупала, если бы не съездила третий раз в жизни в Москву.

Вообще, до Москвы, настоящей, не Новой, было всего 52 км по трассе, час езды со всеми пробками, на электричке вообще – сорок пять минут. Половина Столятинска на работу туда ездила. Когда в 2012 году стали играться в Новую Москву, Столятинску не хватило буквально тех самых полутора километров, их оставили областью, и в городе по этому поводу было много обид и всякого шума. Особо воспаленные граждане митинг даже провели возле мэрии. Но когда автобус космонавтов подогнали, разошлись, конечно. А может, и звездюлей получили. Вася была маленькая, не вникала – что ей та Москва? В школе пару раз их таскали на экскурсии – в Кремль и в Третьяковскую галерею, Вася не запомнила ничего, кроме того, что мама не дала ей карманных денег, и все покупали булки, мороженое и магнитики, а она не могла. И пить хотелось очень сильно, а училка запрещала, чтоб ссать не просились по дороге. Буду я еще за вами по сортирам бегать.

В общем, осознанно в Москву Вася поехала всего один раз – и, что удивительно, тоже никак не могла вспомнить, зачем именно. Как будто Москва вызывала у нее индивидуальную амнезию. Какие-то, кажется, были бюрократические дела, нигде, кроме Москвы, не решаемые, и Вася долго блукала по метро, стараясь не пугаться эскалаторов, не там пересела, дважды вышла не на ту сторону и часа два сидела в каком-то унылом казенном месте, пока не получила наконец скучную бумажку формата А5, которую, к слову сказать, неизвестно куда засунула и больше не видела никогда. До следующей элки было двухчасовое окно, так что Вася решила прогуляться по центру, долго торчала перед схемой метро, снова не туда вышла и, побродив среди неузнаваемых особняков, вышла возле Красной площади. Не впечатлилась. Маленькая какая-то. По телику выглядела солиднее.

Были последние дни сентября, пахло разной неизвестной вкусной едой – каждой по отдельности и всеми едами вместе, листья были ржавые по краям, зеленые, желтые, разные, и в зеркальных витринах стояло жидкое жадное солнце. Вася до мяса сбила пятку, устала, хотела есть или хотя бы присесть, но вокруг были холеные и богатые люди и, совсем как в детстве, было ясно, что все магнитики и мороженое достанутся им, потому что Васины деньги в Москве как будто не существовали. Их все равно что не было.

Вася остановилась у кафе – это точно кафе? – да, вроде едят люди, было интересно, сколько тут стоит кофе, в каких стаканчиках его подают, хотя какие стаканчики, тут, наверно, сплошь королевский фарфор. Вот бы посмотреть. И, словно отвечая на Васин запрос, из кафе вышла девушка, тоненькая, с длинными, зеркальными, как витрины, волосами. Девушка была ненормально красивая, настолько красивая, что мальчик из ПВЗ вспыхнул и с треском разорвался, рассыпался вонючими искрами. Навсегда. А еще девушка была сливочная: сливочное распахнутое пальто, пушистое, как детская щечка, сливочные широкие брюки, блузка из топленого шелкового молока, сплетенная из тонкой кожи сумка цвета жженой помадки, и только мокасины были ярко-красные, хулиганские, и рифмовались они не с помадой, Васе показалось, что девушка вообще не накрашена, а сразу родилась такой – бархатистой, бежевой, нежной, с огромными ресницами и по-лисьи приподнятыми уголками невероятных глаз, нет, мокасины рифмовались со стаканчиком с кофе, который девушка держала в руке, – он был ровно такой же, как в Васиной будке. Красный с белой крышкой.

Вася остолбенела – в самом прямом смысле, даже сбитая пятка перестала кровить, все в Васе остановилось, а потом бешено, в спортивном режиме, защелкало, как затвор фотоаппарата, выхватывая божественные детали: туго спеленутые кисточки на мокасинах, перламутровые капли-пуговицы на блузке, матовый, едва-едва заметный (молоко с одной-единственной каплей кофе) лак на ногтях, шахматный переплет нежной кожи на сумке.

С какой планеты это все? Почему Васю занесло на другую?

Да фигня, сказала девушка, глядя Васе в глаза и улыбаясь. Я вообще все на “Озоне” заказываю. Суперудобно.

Она прошла мимо Васи, легкая, теплая, пахло от нее черной смородиной и летней помидорной ботвой, и Вася, поворачиваясь, как подсолнух, так и не заметила гарнитуру от мобильного в девушкином ухе. Это неважно было. Девушка говорила с ней. Мало того, девушка и была она сама, Вася, только из будущего. Это же абсолютно ясно. Стаканчик с кофе был знак. Очевидный. Ясный. Божественный.

Вася в этом не сомневалась.

Кстати, единственное, что Вася потом не нашла, – это тот самый помидорно-смородиновый аромат, просто не вычислила. Все остальное действительно нашлось на “Озоне”. Надо было выставить фильтр не “дешевле”, а “дороже”. И ты оказывался в прохладном виртуальном ЦУМе. Тут были все высокие марки по высоким ценам – и ни одной покупки, ни одной оценки. Ни-че-го. Только Вася и фотографии с описаниями. Иногда Васе кажется, что эта часть “Озона” вообще создана исключительно для нее.

Через месяц она полностью собрала девушкин лук и положила его в корзину. Еще через несколько месяцев закончила с классикой и перешла к модным трендам. Это подвижная часть Васиной корзины, самая интересная. Раз в полгода она выкидывает все, что устарело, и заполняет корзину актуальными хитами. Только натуральные ткани. Только громкие имена. Размер – исключительно ХS. Через четыре года, девять месяцев и семь дней Вася оплатит корзину полностью. Получит все в один день. Распакует. Перемеряет. Зайдет в свою будку. Закажет красный стаканчик с кофе. Поправит зеркальные волосы. И поедет на Красную площадь.

Васе нет дела до того, как именно случится чудо. Откуда появятся волосы. Куда денется XXL. Она просто знает, что так и будет. Точка.

Вася улыбается и поправляет прядь тем самым девушкиным жестом. И ничего, что у нее скрипучая пегая гулька. Жидкий шелк CHI Infra Silk Infusion за 2550 рублей лежит в корзине. Ждет своего часа.

И Вася ждет. Она ничего не читает, не смотрит кино, не слушает музыку или подкасты. Никуда не ходит. Разве что сто пятьдесят метров от дома до работы и обратно. Можно сказать, что Вася не живет. Но это не так. Вася ждет, когда жизнь начнется.

Вадик меж тем продолжает говорить, похоже, даже орет, и это странно. Он вообще-то довольно спокойный, типа капибары. Вася мысленно водружает Вадику на стриженую башку пирамиду из мандаринок и хихикает. Вадик злится еще сильнее.

Ты меня слушаешь? Повтори, что я сейчас сказал!

Вася ржет уже в открытую – мама всегда говорит так же и так же по-учительски лязгает голосовыми связками. Когда Вадик и Вася были маленькими, мама преподавала в школе химию, химичила, как говорил отец. Из школы мама ушла – сперва в продавцы, потом в бухгалтеры, потом ушла и от отца, точнее – ушла отца, но привычка орать осталась. Она и сейчас может обрявкать на пустом месте, просто Вася редко у нее бывает. А у отца и того реже.

Вадик и Вася переглядываются и приказывают хором:

Включись в меня немедленно!

Вадик наконец тоже смеется, хрюкает по-свинячьи, как в детстве, и Вася в него включается.

Оказывается, три года назад Вадик по случаю приобрел (Вадик так и говорит – “приобрел”) дом в Березках. Пока Вася, которой по случаю удавалось приобрести зубную пасту или туалетную бумагу со скидкой 80 процентов, охреневает, Вадик продолжает оправдываться. То есть это Вася думает, что Вадик оправдывается, потому что он мнется, мычит и собирает над верхней губой целый выводок жирных потных капель. Или это жарко так. Духотень. Скоро майские, а на улице уже под тридцать. Глобальное потепление.

Ну как – дом? Домишко, хибара, зато участок ого-го, тридцать соток, с лесными деревьями, до речки – пять минут пешком, до станции – пять километров. Купил это все Вадик за копейки (Вася мудро не уточняет сумму), но с обременением – с бабкой, с самой обыкновенной бабкой, бабулечкой, баб Соня зовут, у нее там право пожизненного проживания. Ну то есть дом с участком мои, но баб Соня там жить имеет право до самой смерти. Да так, блин, можно! По закону! И вот три года Вадик баб Соню окормлял и опекал, возил ей продукты каждую неделю, ее саму – в поликлинику, дрова колол и всякое по хозяйству, больше по мелочи.

Тут Вася охреневает еще сильнее, потому что у Вадика принцип: домашние дела – бабские дела, с него и бизнеса довольно. Аллка, его супружница (Вадик так и говорит – “супружница”), сама меняет прокладки у кранов и вполне способна починить унитазный бачок. Но бесится, конечно, неистово. Она, в общем, неплохая, но уж очень нервная. У Аллки с Вадиком двое детей, близняшки – мальчик и девочка, Вася так их и называет – мальчик и девочка, живьем она их никогда не видела, только Вадик иногда показывает на телефоне. Симпатичные. Но затюканные очень и бледные как гниды. А еще все в корках. Аллергики. Вадик говорит, атопический дерматит. Ничего не жрут, потому что нельзя, и на улицу не выходят – там пыль, пыльца, кошки, вот это вот все. Аллка на этой почве совсем поехала кукухой на гигиене, гостей не принимает, и мальчик с девочкой целыми днями сидят дома, в специальной стерильной комнате, и чешутся как шелудивые. Вася никогда не помнит, сколько близняшкам лет, – вроде пять. С детьми Вадик Аллке тоже не помогает. А тут – целая бабка на попечении. Причем добровольно!

И тут, блин, неделю назад бабка перестала вставать, то есть совсем. А заодно и разговаривать. Вадик переполошился, даже оплатил онлайн-консультацию московского геронтолога, который посмотрел на бабку через зум и сказал готовиться к похоронам. А когда? Да на днях. Меж тем восьмой день пошел, а она не помирает, но и бросить ее в таком состоянии нельзя, ты пойми! Я туда сто раз в день мотаться не могу. Рили на тебя вся надежда. Я уж покупателя нашел. Москвич, ясен пень. Готов десять лямов за участок выложить. Прикинь? Ипотеку закрою. Выдохну хоть наконец. На море своих отправлю. Может, шебарша с них эта сойдет. Супружница говорит, многим только море и помогает.

Вадик спохватывается – если согласишься, тебе с продажи лям. Клянусь. Хочешь, расписку напишу заранее? Можем хоть у нотариуса заверить.

Вася молчит, миллион не помещается у нее в голове, нули, похожие на шестеренки, ходят туго, со скрипом. Она не понимает свою роль в этой драме, точнее, не хочет понимать. Не верит, что Вадик верит, будто она сможет.

Тогда Вадик вдруг ссутуливается, опускает голову и говорит так тихо, что Вася не сразу разбирает, – аркатаремена.

Что?

Ларка беременна, говорю. На четвертом месяце. Влип, бля.

Вадик отворачивается, быстро трет кулаком глаза, бормочет что-то про пылищу, окно хоть закрой, если пропылесосить лень, и Вася понимает, что он плачет.

Ларка тоже бариста, только в другой Вадиковой будке, второй. В третьей будке баристы все время меняются, уходят – пропащее место, сволочи какие-то сглазили, говорит Вадик и то и дело продает там кофе сам. А вот Ларка сразу прижилась – Вадик на нее не нахвалится, вечно ставит Ларку Васе в пример. И выручка у нее больше, и вообще. В основном больше у Ларки сиськи, она красивая, высокая, выше Вадика. Глаза у Ларки синие, ресницы и брови черные, а волосы – цвета вареной сгущенки. Так что влип – это очень правильное слово.

Еще Ларке девятнадцать лет и она беженка, но по ней и не скажешь. Смеется, шутит, как будто не случилось ничего или не с ней случилось. Еще Ларка добрая. Когда Вася травится просроченными сэндвичами, не очень часто, но все же Ларка подменяет ее в свои выходные и чаевые не забирает себе, а делит пополам. У Васи выходных нет, корзина на “Озоне” сама себя не купит. Чаевых таких, как у Ларки, у нее тоже нет. Но это понятно. У Ларки ямочки на щеках, красный маник и такая фигура, что даже шмотки с оптушки кажутся тяжелым люксом. Ясен пень, что ей оставляют сдачу. Люди любят красивое. Вася сама любит, чего уж. Иногда перед сном, когда положено визуализировать мечту, Вася представляет себе, что у нее будут такие же, как у Ларки, ключицы – тонкие резкие косточки, за которыми – глубокая прохладная полутень, – и засыпает счастливая.

Раскабанеет теперь, жалуется Вадик, как будто читает Васины мысли. Опять памперсы. Пеленки. А если, не дай бог, снова аллергия? Ларка еще мамашу свою хочет сюда перетащить и брата младшего. Это всем документы делать, жилье снимать. Помоги, Васька. Пожалуйста. Я без тебя не вывезу.

Ладно, я согласна, говорит Вася и сама не верит, что она такая дура. Но я не умею.

Да что там уметь? Прогугли, делов-то. Наверняка пара пустяков. Только список кинь, чего купить.

В смысле – чего купить?

Ну, я не знаю. Чтобы тебе сподручней было. Завтра и поедем, да? Чего тянуть-то? Я с утра за тобой заскочу – и сразу на место.

Вадик рад. Он хихикает, потирает рыжие шерстяные руки и даже целует Васю на прощание в щеку, чего не делал вообще никогда, в принципе. У них в семье телячьи нежности не в почете. Мама говорила, что все эти сюси-пуси ничего не стоят, людей по делам судят, а не по поцелуйчикам, а отец ничего не говорил. Как всегда. Вася верит в дела, но почему-то чувствует тепло Вадика и запах его одеколона – сушеная вишня, шишки, перетертый в горячих ладонях табак – почти до самого утра. Спать она боится. Гуглить тоже. В шестом часу она наконец решается и быстро кидает Вадику короткий список. Всего четыре пункта. Потом Васю рвет – по числу пунктов, в последний раз – белой, какой-то бешеной пеной.

Когда в девять утра машина Вадика весело сигналит под окном, Вася полностью готова.

Она выходит во двор, и солнце бросается на нее, раскинув руки, горячее, как Вадик, такое же рыжее. Родное. У подъездной урны, не вместившей чей-то праздник, валяются бутылки и бычки, под запушенным тополем ржавеет неизвестно чья белая копейка, верещат на площадке дети, мамаши их тупят в телефоны, трещат семками, кириешками, изредка вскрикивая: А ну, куда полез?! Я кому сказала! Вадик стоит у своей потрепанной “Сузуки” и улыбается. Вася идет к нему, странно выкидывая коленки, будто не помнит, как они сгибаются. Вадик перестает улыбаться. Обшаривает Васю взглядом.

А сумка твоя где?

Сумка? А зачем мне сумка?

Бля, ну я не знаю. Щетку зубную положить. Шампунь. Трусы запасные. Или ты трусы идейно не меняешь?

Вася меняет. Трусы она тоже берет на оптушке, бесшовные, огромные, черные, похожие на наволочки. Но с утягивающим эффектом. Эффект на Васе не работает, может, и не только на Васе, она не знает, но как бы высоко она ни натягивала трусы, при первом же движении они скручиваются в трубочку и Васин живот выливается наружу. Через край. Под безразмерной футболкой этого не видно (на самом деле видно, просто Вася умеет верить, что нет), и Вася давно не пытается трусы поправить. Так и ходит в скрученных, и живот тихо-тихо возится в темноте, двигается, желейно вздрагивает – как живой.

Вася молчит. Вадик пожимает плечами, распахивает ей дверь – еще одна нежность, знак внимания, Вася знает, что будет питаться им так же долго, как вчерашним быстрым чмоком в щеку. В машине жарко, липко, прости, кондей полетел, я подумал – нафиг чинить? Вот продадим участок, я себе новую тачку возьму. Вадик перекрикивает магнитолу, которая орет – эй, хомяк, хомяк, у него все ништяк, эй, хомяк, хомяк, он сияет, как маяк, – и тоже сияет. Планирует будущие покупки, инвестиции даже, словно собирается получить десять миллионов не рублей, а евро.

А ты что с деньгами делать будешь?

Вася дергает плечом. Под мышками у нее расплываются черные мокрые медузы. Мутит. Очень. Ехать до Березок минут пятнадцать, но Васе кажется, что они не приедут никогда. Они сворачивают с трассы. Бетонка. Потом грунтовка. Вася чувствует это задницей. Глаза у нее закрыты. Блевать у Вадика в машине ей не хочется. Да и вообще – блевать. Тем более – нечем.

Вадик распахивает визгливые ворота, загоняет машину. И только тогда Вася наконец открывает глаза и вываливается с переднего сиденья. Домик щитовой, лет пятьсот назад выкрашенный зеленой краской, которую слабое подмосковное солнце выбелило до мятного оттенка. Мятный – цвет сезона. Этот сезон Вася пропускает снова. В очередной раз. Вася рухается на крыльцо и ощущает, как жопа съезжает по перекошенным доскам к столбику, как будто крыльцо усаживает ее поудобнее, приваливает к плечу. Пахнет маринованным луком и хвоей. Участок здоровенный, заросший. Вроде у забора – малина. Что-то красное. Да нет, показалось.

Вася снова закрывает глаза.

Вадик распахивает багажник, достает большой шумный пакет с ручками. Заглядывает в него.

Так, веревка, ножи кухонные, дихлофос. Подушку я из дома прихватил, ничего?

Плохо, еле выговаривает Вася. Язык у нее шершавый, огромный как черепаха. И так же медленно ворочается во рту.

Свою бы взяла, если плохо, обижается Вадик. Нахер ты такой странный список прислала вообще? Дихлофос-то тебе зачем? Тут тараканов нет, только комары. И ножи у бабки есть. Набор целый. Я сам точил.

А чем я, по-твоему, буду ее убивать? – спрашивает Вася, не открывая глаз, и боком, как кегля, падает в обморок.

Приходит Вася в себя от целого ведра воды и немедленно знакомится с колодцем, вот тут, слева от крыльца. Сразу за домом – поставленный на попа гробик туалета. Я, это, лампочки вдоль дорожки солнечные навтыкал. Чтоб с пути не сбиться. Вася кивает, отжимает гульку. Вода капает на плечи, на траву. Вася мокрая насквозь, как крыса во время кораблекрушения. Футболка, треники, все липнет. В кроссовках что-то чавкает, как невоспитанный кот. Васю бьет, колотит, словно подключенную к розетке. Х-холодно. Вадик нервно смеется. Ну ты, конечно, ебобо, Васька. Совсем, мать, охерела. Ты с бабки пылинки должна сдувать. Если что с ней плохое случится, дарственную аннулируют в один момент. Закон такой. А то бы ни одной бабки давно не осталось, всех бы родня передушила. Все, пошли, я вас познакомлю скоренько, покажу, где что в доме. И назад. Ларка одна на хозяйстве осталась, да и то скоро в декрет уйдет. Хоть разорвись.

Зарплата, быстро говорит Вася.

Что – зарплата?

Я хочу, чтоб ты платил мне зарплату. И за еду – дополнительно. Я же питаться должна. Тут просрочки нет.

Жрачку я раз в неделю привозить буду.

Вася выразительно смотрит на машину Вадика, и он сдается.

Сука, блин, жадная. Я тебе родной брат вообще-то!

Вася кивает, и они идут знакомиться и обживаться. Кухня. Твоя комната. Раскладушку я купил, вот в углу, а то диван совсем продавленный. А тут – баб Соня.

Баб Соня махонькая, седая, похожа на сухой корешок. Она лежит на детской узкой кроватке из “Икеа” и при виде Васи и Вадика вдруг улыбается – розовым беззубым треугольником.

Вот, баб Сонь, бодро говорит Вадик. Сеструха моя младшая. Васька. Присмотрит за тобой.

Мам! – четко говорит баб Соня и улыбается еще шире.

Здрасьте, отвечает Вася растерянно.

Баб Соня пытается приподнять руку, скребет одеяло.

Подойди, не бойся, подталкивает Васю Вадик, как будто они в зоопарке и Вася не хочет смотреть на львов.

Вася подходит, наклоняется. Баб Соня цепко, как обезьянка, обнимает ее за шею. Вася пытается вырваться, но баб Соня не пускает. Пахнет она тоже как корешок – деревом, песком, са́мой опушкой леса.

Мам, мам, мам, говорит баб Соня звонким, детским голосом. И вдруг целует Васю в щеку. Губы у нее нежные-нежные, замшевые. Жеребячьи. Вася моргает, еще моргает. И еще. Капли с нее падают на баб Соню, и баб Соня тоненько, на одной ноте, смеется.

Через три минуты Вадик уезжает. Дихлофос, ножи и веревку он на всякий случай увозит с собой. Подушка остается.

* * *

В распорядок Вася входит через неделю. Дни ровные, но разные, не то что в будке у Вадика, где время слипалось в один бесконечный серый колтун. Иногда Васе кажется, что она в летнем лагере, хотя в летнем лагере она не была.

Штор в доме нет, только ставни, про которые Вася ничего не понимает. Так что просыпается она часов в пять, когда птицы за окном начинают орать хором, как на отчетном концерте. Умыться, почистить зубы – все на улице, у колодца. На кухне вполне приличный рукомойник, но из-под него надо выносить ведро. Васе лень. Можно, конечно, экономить воду, экономить Вася умеет, но снаружи интереснее. Иногда на рассвете туман, розовый, как сахарная вата, иногда – небо бледное, как молочная пенка. Визжит колодезный ворот, гремит, поднимая ведро, цепь, вода ледяная и на вид черная. Вася хлюпает, фыркает, отплевывается, смеется. Зубы ломит отчаянно, так же ломит кожу на лице, зато спать не хочется до самого вечера. Остаток воды из ведра Вася щедро выплескивает под кусты (судя по всему, там действительно малина). Вода на секунду зависает в воздухе неподвижно, словно стеклянная.

К семи просыпается баб Соня, мамкает радостно, звонко, и они едят детскую пюрешку. Вася кормит баб Соню с ложечки. Это оказалось довольно просто. Да все оказалось довольно просто – в туалет баб Соня вообще ходит сама. Возле кровати стоят ходунки. В сенцах – специальное поганое ведро. По надобности баб Соня встает и, опираясь на ходунки, цокает до сенец. В первую ночь Вася проснулась от этого цоканья, выскочила из комнаты и столкнулась с баб Соней лицом к лицу. Похожая на крошечное привидение, с бледным лицом лунатика, с закрытыми глазами, она двигалась очень уверенно, как будто точно знала, что ей нужно. Ночная рубашка беленькая, без приблуд, чистый детдом. Вася потом ей на станции веселеньких купила, с кружевами даже. Ивановский текстиль – наше все. Не считая походов в туалет – вполне бессознательных, – баб Соня все время лежит, но при этом бодра, разговорчива – все вариации ее мам Вася выучила за пару дней – и очень неприхотлива. Нечто среднее между попугайчиком и котом.

К восьми просыпаются Березки, место, как выяснилось, модное, практически полностью московское. Дачники стригут газоны, чилят в шезлонгах и гамаках, жарят шашлыки, переругиваются в полный голос, верят, что заборы вокруг участков – звуконепроницаемые. Вася выносит в компостную яму поганое ведро. Поначалу она закрывала глаза, брезговала, потом перестала. Баб Соня какает горошками, как коза, и моча у нее – совсем водичка. Не воняет.

Потом Вася возится в саду, запущенном, полудиком, обнаруживая то заросшие гробницы грядок, то новые ягодные кусты, то цветочные бутоны на прежде анонимном дереве. Две яблони, две вишни, одна слива. Бутоны, цветы, завязь – Вася наблюдает за всеми этими природными эволюциями впервые в жизни. Впервые в жизни видит дождь от начала до конца. Впервые в жизни ей все нравится: сад, дом, баб Соня, лопухи, черноплодка, пчелы. Даже комары. Дни катятся весело, подпрыгивая на самых важных моментах: завтрак, обед, ужин. Разговоры с баб Соней. Раньше Вася вообще ни с кем не разговаривала, только с Вадиком иногда. Теперь она впервые в жизни болтает с другим человеком подолгу.

Мам! Мам! Мам!

Да не поспоришь, баб Сонь. Фигня невообразимая просто.

Довольно часто они с баб Соней вместе смеются. Нипочему. Как маленькие. Так что Вася падает к бабе Соне на кровать и хрюкает, как Вадик. Баб Соня тогда гладит Васю по голове, и ручки у нее легкие и теплые, как бабочки. Бабочек, кстати, тоже много. И божьих коровок. И комаров. Особенно комаров. Руки и шея у Васи загорают по-офицерски, докрасна, и все в комариных папулах.

Собственно, впервые в жизни Вася вообще живет. Просто живет. Это прикольно. Васе нравится.

Проблема только одна – связь. Связь в Березках поганая, неустойчивая, интернета вовсе нету. Поначалу Васю дико, как наркошу, ломает – без рилсов, постов, видосиков. А главное, без модных тенденций. За всем этим приходится таскаться в “Пятерочку” за несколько километров. Там Вася подолгу стоит у входа полуоткрыв рот, как полоумная. Втыкает в телефон, пока не попускает. Потом идет в магазин. По длинной дуге обходит выпечку. Неторопливо, со вкусом выбирает нормальную еду. Вадик не соврал: раз в месяц кидает на карточку зарплату (ее Вася переводит на накопительный счет) и пятерку сверху – на еду. Вася чувствует себя богачкой. Подходит даже к фруктам и овощам. Готовить она не умеет, разве что самое простое. Картошку сварить. Макароны. Бросить куриные ножки на сковородку, накрыть крышкой. Но после бесконечных черствых ватрушек и склизких сосисок в тесте все это кажется необыкновенно вкусным. Ну и свежий воздух еще. Вася дышит изо всех сил и баб Соню выносит на крыльцо, замотав в одеяло, как малышика.

Хорошо, баб Сонь?

Мам, мам, мам.

Дом старенький, ставни перекошены, пол – как и крыльцо – под углом. И все чаще Вася гуглит возле “Пятерочки” не десять самых модных юбок этого сезона, а как заменить доску или отреставрировать ставни своими руками. Чертыхается, меняет один VPN на другой. Советуется с жыпити-чатом, стараясь экономить токены. Вроде ничего сложного. Ошкурить, потом грунтовка, потом шпатлевка, потом покрасить. Лучше в два слоя.

Вася решает начать с кухонного окна и едва не сносит себе полбашки, снимая первую ставню. Расстилает на траве толстый целлофан, расставляет банки. Раскладывает кисти. Все, слава богу, нашлось в хозяйственном ларьке на станции. Продавец, хмурый, гнутый как гвоздь, предлагает шлифмашинку, но Вася жмется. Жадничает. Ставню она шкурит вручную, наждачкой, и нежная пыль запудривает ее целиком – брови, волосы, ноздри. Лишенная краски, ставня оказывается бледной, телесной, голенькой. Вася торопится нанести грунтовку – чтобы ставня не стеснялась. Грунтовка сохнет сутки. Потом еще сутки – шпатлевка. Плюс баб Соня. Плюс “Пятерочка”. Плюс дождь. Вся эта канитель занимает почти месяц, и, когда наконец приходит время красить, Вася впервые в жизни гордится собой. Прежде она ничего не делала своими руками.

Гнутый гвоздь советует алкидную корабельную эмаль, десять лет гарантии. Жыпити-чат не возражает. Цвет Вася выбирает сама, мучается, сомневается. Ставня в итоге ярко-ярко-синяя, вся в потеках и наплывах, Вася с непривычки изрядно наколхозила. Синий не очень сочетается с мятным, но Васе с баб Соней нравится. А дом Вася на тот год перекрасит белым. Будет Прованс. Вадик помогает повесить ставню, крутит головой, сплевывает – нахер ты время тратишь на эту ерунду? Все же под снос пойдет. Вася шикает – баб Соня услышит, вот мудак! Вадик сплевывает еще раз, хлопает дверцей, газует. Сперва он приезжал в Березки раз в неделю. Потом – раз в две. Теперь – раз в месяц. Глаза у него красные от усталости, щеки обвисли. Ларка больше не работает. Вася тоже. Баристы меняются, воруют, просто не выходят на смену. Баб Соня не торопится умирать. Полный звездоворот.

Васе, честно, на это все наплевать. Единственное, что ей не нравится, – шум в кустах. Кусты – Вася не поняла, какие именно, жыпити-чат тоже не узнал – растут под окнами кухни острым колючим шаром. Листья черно-красные, плотные, колючки в палец длиной, не продерешься. Сразу за кустами – забор. За забором – лес. Вася туда иногда ходит, но боится заблудиться и болтается в зоне видимости забора. Так вот, по ночам в кустах кто-то возится. Трещит. В первый раз Вася напугалась дико, выскочила на кухню, заметалась – колотушка для картошки? Деревянная. Сковородка? В ней и весу нет совсем. Схватила ножик – длинный, хлебный, острый. Вадик хорошо наточил, не соврал. Заглянула к баб Соне. Спит? Спит.

Потопталась в сенцах.

Решилась.

Вышла, выставив вперед нож, на крыльцо.

Кусты немедленно затихли.

Вася смоталась на станцию, купила у гнутого гвоздя отвертку, промасленный засов. Прифигарила к двери в сенцах, но спокойней не стало. Дверь вместе с засовом легко могла высадить даже она сама. Чего уж говорить про мужика. Осмотрела забор за кустами. Вроде дырок нет. Зато со стороны леса полно использованных шприцев. Наркоманы шастали вокруг всех подмосковных СНТ, искали закладки.

А если не наркоман? Если демобилизованный? Или просто псих?

Кусты помолчали несколько дней, потом опять затрещали. И опять ночью.

Вася крикнула в окно: эй, пошел вон! Щас полицию вызову!

Шурхнуло. Затихло.

Через пару недель Вася устала бояться. Обошла кусты на четвереньках и включила голову. Человеку в кустах поместиться было ну никак. Разве что гному какому-нибудь. Значит, это был ежик или кот. Вася взяла на кухне эмалированную миску, налила туда молока. Затолкала в куст. Утром вытянула чистую. Заулыбалась. Рассказала баб Соне. Она заулыбалась тоже, замамкала, замотала руками, пытаясь что-то объяснить, но Вася впервые не поняла ни слова. С кустом она в итоге подружилась. Интересно очень – все-таки ежик там или кот. Котов в Березках про́пасть – своих, чужих, избяных и бездомных. К середине лета многие кошки уже с начинкой.

После экспериментов с морковкой, яблоками, хлебом и картошкой выясняется, что лучше всего кусту заходит сухой корм. Причем все равно, кошачий или собачий.

Кот, решает Вася.

Кыс-кыс-кыс! Хоть бы вышел, зараза! Ну дай на тебя посмотреть, а!

Так проходят июнь, июль, август. Малина сменяет клубнику, малину – сливы. Вася срывает первое в своей жизни яблоко прямо с ветки. Внутри яблока – червяк.

В сентябре Вадик не приезжает ни разу, но деньги переводит вовремя. Вася ни разу ему не звонит. Время бежит на месте, мелькая крепкими пятками. Вася хочет, чтоб так было всегда.

* * *

25 сентября после обеда Вася срубается – и сама не понимает почему. Вроде и встала как обычно. И успела все – и в “Пятерочку” за картошкой и квашеной капустой (еле доперла), и листья с дорожки сгрести, и ведро поганое вынести. Покормила баб Соню. Говядина нежная. С шести месяцев. Брокколи. С четырех. Банан и манго в паучах. Паучи, конечно, суперудобная вещь. Жалко, что редко продают.

Ам! Вот молодец!

Вася вытирает баб Соне губы и подбородок. Вот же, на грудь тоже накапало. Слюнявчик надо купить. Холодает. Полотенца сохнуть будут по три дня. Не настираешься.

Завтра купаться будем, баб Соня!

Баб Соня согласно мамкает, лицо ее расплывается, вытягивается, как будто Вася смотрит на бабу Соню сквозь граненый стакан, и Вася несколько раз моргает, трет себе крепко уши. Блин, усну щас. Да что такое?

Надо поесть самой, и Вася бросает пару картофелин в кастрюлю, заливает водой (в ведре меньше четверти, надо принести), включает плитку. Сил чистить нет. Она открывает пластмассовое ведерко капусты, лезет туда пальцами, хрустит, понимает, что забыла купить подсолнечное масло. И хлеб. Господи, вот же тупая овца! Неужели тащиться опять?

Мам. Мам. Мам.

Вот и я так думаю, баб Сонь. Завтра уже. Все завтра.

Как Вася добирается до своей раскладушки – понять невозможно. Как-то добирается. Потому что просыпается у себя, через несколько часов, и просыпается не сразу, а словно поднимается постепенно со дна, всплывает. За окном все уже синее, серое, на синее и серое наклеены черные деревья, соседский дом, тоже черный, плоский. Поскуливает набитая огненными иголочками рука, которую Вася отлежала. Пахнет луком и теплыми семечками.

Очень тихо.

Стоп. Почему?

Вася садится резко, как будто кто-то снизу нажал на пружину и подбросил Васино туловище. Мотанулись нелепо руки. Хрустнула коленка.

Ох! Картошку-то не выключила!

Вася бежит на кухню, хлопает ладонью в поисках выключателя, словно пытается убить комара. Лампочка над столом вспыхивает наконец-то, разливает вокруг себя мутную лужу света, и все за окном сразу исчезает, становится просто чернотой. Плитка выключена. Кастрюлька, вымытая, перевернутая, лежит кверху чуть подкопченным дном. На столе – миска квашеной капусты с мелко нарезанным луком. Лук Вася тоже не купила. Забыла. Еще одна миска – Вася приподнимает полотенчико – с картошкой. Картошка еще горячая. И чищеная. От нее, как от капусты, тянет душистым, душным, желтым. Кто-то снял кастрюлю с огня. Снял кожуру с картошки. Почистил и порезал репчатый лук. Вася смотрит на полукружие зернового хлеба (она такой никогда не берет, дорого). На рыжую бутылку нерафинированного масла, похожую на свечу. Кто-то сходил в “Пятерочку”. Она сходила в “Пятерочку”. Кто-то купил подсолнечное масло, хлеб и лук. Не она. Точно не она.

Вася наклоняет голову, как собака, и прислушивается.

Мам!

Нет, показалось.

Очень тихо.

Вася садится за стол. Сваливает картошку и капусту в одну миску. Разминает вилкой. Мешает тщательно, неторопливо. Рот наполняется слюной – Вася не ела с утра, а может, и утром тоже не ела. Она не помнит, сон словно смыл все ненужное, неважное. Голову Вася так и держит набок и поводит ей из стороны в сторону, как самонаводящаяся торпеда. Интересно, есть у торпеды голова?

Тихо.

Вася по очереди сильно нажимает пальцем на козелок. Левое ухо. Правое. Но Вася не оглохла. Она знает, что произошло, она не хочет этого знать.

В кустах за окном скребется, шебуршит – подтверждает, что со слухом у Васи норм. Вася отодвигает миску, берет пакет с кормом и выходит. Дверь к баб Соне, чуть приоткрытая, смотрит на нее. Вася на нее не смотрит.

На улице холод быстро-быстро, как мама, ощупывает Васю влажными пальцами – тут не болит? А тут? Слава богу, не ушиблась. И Вася наконец просыпается. Сильно и сладко пахнет яблоками. Антоновку в этом году вывозили в компост тачками. Вася свою всю извела на прогугленное повидло, мутное, похожее на комковатый холодец. Стоит в холодильнике. Скоро можно будет перенести в сенцы. Вася пытается вспомнить, откуда знает слово “сенцы”, но не вспоминает.

Она свистит, грохочет кормом, как маракасом, но кусты снова молчат. Ну и ладно. Вася садится на родное уже косое крыльцо, приваливается уютно к столбику. К вечеру уже ощутимо подмораживает – воздух похрустывает, похрустывает под ногами трава, длинная, белесоватая, стеклянная. Скосить Вася так и прособиралась. Очень тихо, как будто Вася вместе с крыльцом и домом висит внутри запаянного стеклянного шара.

Все разъехались, понимает Вася. Пока я спала. Закрыли ставни, по три раза подергали дверные ручки, понавесили на ворота амбарные замки, заботливо укутали их пакетами из “Пятерочки” и “Магнита” – чтобы вспотели хорошенько. Так же заботливо укутали розы и экзоты, замульчировали клумбы, истыкали вилами лужайки (аэрация – важный процесс, предназначенный для улучшения воздухообмена почвы), закрутили на проволоку парники. Увезли с собой запах свежеподбритых газонов, пригоревшего лука и полусырых шашлыков, шепот сбежавшего молока, хохот, дикие детские визги, гудение батута, качельный скрип. Вань, ты калитку запер? Да запер, запер! Комариные стоны, бурчание лягушек, Леди Гагу, модную Кадышеву и отстойного Шамана, ой, мороз, мороооооз, да уймите вы уже деда кто-нибудь, кто ему вообще налил, он же таблетки пьет. Набили машины сумками, свертками, детьми. Последний раз проверили свет и газ. Последний раз насыпали хрустиков еще ничего не понимающим мурчащим отирающимся кошкам. Ну куда ее, беременную, в город тащить? А тут у нее друзья, она будет мышей ловить. Гулять на свободе. А на новый год мы ее заберем, обещаю.

Хлопнули дверцами. Взбзднули. Газанули. Поплыли, покачивая сытыми боками, по грунтовке, потом по бетонке, в сторону Киевского шоссе.

Увезли лето с собой.

В Березках больше никого нет. Васе вдруг кажется, что не только в Березках. Ей почему-то хочется узнать, который час. Почему-то это важно.

Вася шарит в кармане флиски, достает телефон.

19:30.

Интернета нету. Связи тоже. Это странно, обычно связь худо-бедно есть. Дроны, наверно, ждут. Вот и глушат. Вася бессмысленно двигает бегунками в настройках. Делает всему подряд выкл. и вкл. Дохлый номер.

19:33.

“Пятерочка” работает до восьми, если идти очень быстро, можно успеть позвонить Вадику до того, как охрана дернет рубильники, которые связывают магазин с миром. Останется только пульсирующий, как геморроидальный узел, огонек сигнализации над дверью. Вася представляет себе дорогу между черных глухих заборов (иногда их вдруг сменяет рабица – как будто кто-то вдохнул сквозь стиснутые зубы), потом пролесок, дичающее поле и метров триста вдоль шоссе. И обратно тем же макаром. Летом это типа была прогулка. Променад. Прожорливые дети по пять раз в день гоняли на самокатах и великах за мороженым. Дачные дамы, мерно выбрасывая палки, шли скандинавской гурьбой. Мигранты, гортанно рокоча, по-муравьиному облепляли то один, то другой участок, откачивали говно, трещали триммерами, благоустраивали чужую жизнь. С Васей то и дело здоровались, кивали – она примелькалась, стала своей, ну, та, из крайнего дома на Широкой, такой зелененький, знаете? С бабкой живет. Бедная девочка, похоже, глухонемая. Но летом и “Пятерочка” работала до десяти. И темнело не в шесть. И вообще, летом было лето.

Вася сравнивает, что страшнее – остаться тут на ночь или все-таки сходить в “Пятерочку”, – и выбирает остаться. Если честно, остаться совсем не страшно. В крайнем случае посидит до утра на крыльце. Вася цепляется за слово “остаться”, как сломанным ногтем за шерстяную ткань. Она не хочет уезжать. Это глупо. Столько не успела! Ставню сделала всего одну! А надо – Вася считает в голове, на всякий случай зажимая пальцы, окно на кухне, окно у баб Сони, окно у нее – надо еще пять. Солнце обязательно будет, все прекрасно высохнет. Вадик привезет дров, придется только прогуглить, какие лучше и как топить печку. С радиатором зиму не протянуть. Да и дорого.

Вася открывает заметки, выбирает новую. Набирает капслоком – КУПИТЬ.

Грунтовка для дерева – 1 б.

Шпатлевка для дерева – 1 б.

Эмаль корабельная по дереву – 2 б.

Кисти, набор – 1 шт.

Дрова —???

Откуда-то приплывает лента запаха, мокрого, рыжевато-черного, горького – опавшие листья, мох, притаившиеся грибы, – и Вася вдруг остро, целую секунду, хочет такие духи. Но таких духов нету. Хорошо бы грибы на участке вырастить. Интересно, это возможно вообще? Утром вышла такая с корзинкой и набрала. Под елками у сараюшки – самое место. Вася пытается рассмотреть дальнюю часть участка, но там уже все залито сплошными чернилами.

В кустах снова шуршит и кто-то нежно переливчато мякает. Кот все-таки. Вот нелюдимка. Вася дополняет список.

Кошачий корм, сухой.

Думает. И записывает:

Детское питание – по 6 шт. каждого.

Это называется отрицание. Гнев Вася, видимо, проскочила, не заметив. Она старательно продолжает:

Салфетки влажные, детские – 2 шт.

Пенка для мытья лежачих больных без смывания – 1 шт.

В телефоне 9 процентов. На холоде всегда быстро разряжается.

Вася прислушивается и кричит в тишину: щас, баб Соня, иду!

Голос ее несколько раз отскакивает от невидимого забора, прыгает в невидимую траву и там закатывается неизвестно куда.

Вася не хочет назад, в город. Не хочет в будку, продавать кофе.

Спасибо! Приятного аппетита, приходите к нам еще.

В кустах опять возня.

Вася встает, громыхает кормом, киса, киса, киса, кыс-кыс-кыс-кыс. И кот впервые откликается – коротким, жалобным, острым криком.

Запутался, что ли?

Вася идет к черным кустам по черной дорожке, единственный работающий фонарь, похожий на мутное пятно, – в конце улицы, толку от него мало, но у Васи есть пронзительно-белый фонарик в телефоне и кухонное окно, желтое, теплое, словно нерафинированное постное масло. Живот у Васи громко и неразборчиво бормочет. Как пьяный. Как пьяный Вадик. Надо ему сказать, чтоб нанял кого-то починить забор, караул, как завалился. Выпадет снег – все рухнет нафиг.

Телефонный фонарик дергается, прыгает, вырывает у ночи то один, то другой клок, и Васе кажется, что дорожка под ногами раскачивается, ходит туда-сюда, словно палуба, выкрашенная алкидной эмалью. Когда Вася наконец добирается до кустов, икры и коленки у нее скулят от напряжения. И как не навернулась. Уффффф! Вася садится на корточки, ноги теперь не только скулят, но и дрожат. Вот спасибо. Она роняет в темноту пакет с кормом, кладет телефон белым лучом вверх, мимоходом думает про дроны – вдруг они прилетят на свет? Как бабочки или жуки. Куст молчит. Вася сует в него руки, шарит, не понимая, на что может наткнуться. Руки тоже начинают дрожать, сами собой. Телу страшно в темноте, самой Васе – нет. Среди веток мелькает что-то светлое, пятится, отползает.

Давай, киса, иди сюда. Не бойся.

Вася хватает что-то мягкое, оно вырывается, верещит, бьется, треща то ли суставами, то ли ветками.

Да что ты колотишься так, ну! Совсем сдурел! Вот же ебобо!

Вася сжимает пальцы – вроде лапка, осторожно, осторожно, вывихнешь же или сломаешь – и тащит упирающегося кота из кустов. Каждую секунду она ждет, что кот вцепится, но он не вцепляется и даже больше не визжит, но бьется с такой мерной механической силой, словно у него припадок. Протуберанцы и сполохи чужого ужаса долетают до Васи, и она не выдерживает, отпускает. Садится на ледяную траву. Вытягивает уставшие ноги. Телефон разрядился. Фонарик погас. Дроны не прилетели. Теперь из света у Васи осталось кухонное окно – половинку старой ставни она сняла и отволокла в сараюшку. Новая половинка блестит, как мокрая, – хорошая краска все-таки, и цвет приятный – молочная лазурь. Вася хочет записать в заметки третью банку краски, но вспоминает про умерший телефон. Не забыть бы его тут.

В кустах кот еще раз тихо, жалостно мякает – это почти баб-Сонино “мам”, – и Васю встряхивает короткий электрический разряд жалости. Как будто налетела на угол. Но не локтем, а всей собой.

А не надо было колотиться. Теперь вот сиди там, говорит Вася кусту и коту. Пока не сдохнешь. Ебобо и есть.

Куст и кот хрустят в ответ, шевелятся. Слабое бледное пятно светится в темноте. Белый, что ли? Может, глухой? Белые с голубыми глазами вроде глухие. Нафиг ты мне сдался вообще. Куст трещит еще раз, пятно приближается, и Вася раздвигает ветки, чтобы помочь.

Из колючек и листьев, черных на черном, вытискивается… Вася даже не понимает сразу кто. Железобетонно не кот. Чуть побольше, примерно со спаниеля. Васе кажется сперва, что это действительно щенок. Только очень крупный. Потом – что козленок или теленок, только очень мелкий. Четыре ножки, круглый лоб, кудряшки. Гривка? Откуда у тебя гривка, эй? Козленко-теленок переступает на аккуратных леденцовых копытцах, и Васе кажется, что хочет по-маленькому, тянется к ней мордочкой, мягкой, замшевой. Как баб-Сонины губы. Он весь покрыт пушистой, чуть свалявшейся шерстью, прямо скатан из мохера, и шерсть эта, белесая, нежная, действительно светится в темноте. И словно в ответ начинает светиться разрядившийся в хлам Васин телефон и Васины пальцы, и в свете этом, призрачном, слабом, Вася наконец замечает на лбу у козленко-теленка маленький, похожий на замшевую шишку рог. Один. Рог светится ярче всего, и Васе кажется, что в лоб козленко-теленку вкрутили лампочку.

Единорог. Точнее, детеныш. Единорожек.

Или взрослый, просто плохо кушал кашу. И вырос маленький.

Единорожек мякает, приподнимает жеребячий, похожий на белый дред хвостик и сыплет на дорожку разноцветные позванивающие шарики. Какашки.

Бля, говорит Вася искренне. Бля, нунифигасе!

Она подбирает один шарик – теплый, полупрозрачный, фиолетовый. Потом другой, густо-розовый, и еще один – медово-золотой. Зачем-то нюхает – пахнет, как положено, какашками, и Вася вытирает руки о ледяную острую траву. Единорожек мякает еще раз, лезет мордочкой Васе в подмышку. Выныривает, разочарованный. Глаза у него похожи на его же какашки – круглые, гладкие, ярко-голубые, с крошечной красной точкой зрачка. Пахнет от единорожка землей, прелыми листьями, немножко – подмороженными ягодами, и Вася снова хочет такие же духи и сразу же – не хочет. Потому что единорожек находит пакет с кормом и пытается засунуть туда голову целиком. Вася смеется, надрывает пакет, чтобы единорожку было удобно, и он чавкает внутри и хрустит, белый хвостик-дред дергается то вправо, то влево. Под задницей у Васи теперь не только холодно, но и мокро, она подтопила собой траву, если встать, останется отпечаток жопы, это почему-то очень смешно, Вася смеется так, что хрюкает. Единорожек вынимает мордочку из пакета, смотрит недоуменно, губы у него толстые, розовые, как у мамы после гиалуронки.

Ешь, ешь, Ебобо, не бойся!

Единорожек снова заныривает в пакет, а Вася пытается вспомнить, когда видела маму в последний раз, – и не может. Еще больше не может вспомнить мамино лицо, не супергладкое, нынешнее, с натянутым масляным лбом и похожим на свисток оттопыренным ротовым отверстием, а нормальное, родное, со смешными мягкими брыльками и сердитой вертикальной складкой между бровей. Морщина гордеца. У отца морщины были поперек лба – три изогнутые недоумевающие складки. Как будто отец с мамой играли в игру “Где деньги?!” – “Какие деньги?”, но наседала с претензиями мама, отец привычно отмалчивался. Он вообще был тихий, с длинными залысинами, лоб все время пытался выйти из берегов и отвоевать себе еще немного места для раздумий. Ничего другого Вася про отца не помнит. Что он ел? Чем пах? Где спал? Молча жил с ними. Молча ушел. Молча прибился к храму, так же молча жил там в подсобке, чуть меньше Васиной кофейной будки. Что-то мёл, что-то приколачивал, в пояс кланялся всем попам. И один раз, сослепу, – какой-то тетке в черной длинной юбке, Вася сама видела из-за забора – и целую минуту радовалась, что никто из одноклассников не в курсе, хотя что ей те одноклассники? Школа закончилась кучу лет назад, все, кого имело смысл стесняться, давно поразъехались. Остался придонный сор, вроде нее самой.

Пару раз Вася к отцу заходила, потом перестала – пантомима не была ее жанром, разгадывать пожимания отцовских бровей и поднимания плеч было незачем, да и некогда. Жив, и слава богу. Вадик говорил, что отец на почве бога совсем умом херакнулся, хочет в монастырь, причем не трудником (Вадик говорил “труднико́м”), а монахом, но денег просят немерено, отец даже у Вадика просил, но Вадик, конечно, не пальцем деланный, не на того напали, – тут Вася обычно переставала слушать, потому что у Вадика все были ебобо, кроме него самого, и об этих своих достоинствах он мог трепаться часами, так что Вася только кивала в такт да напоминала себе прогуглить слово “трудник” – и всякий раз забывала. “Трудник” был как “грудник” – мама так и говорила про отца: вот же недоделанный, хуже ребенка.

Пока отец бегал за богом, мама гонялась за молодостью – она неплохо зарабатывала бухгалтером в местной фирмешке, торговавшей принтерами, картриджами и прочей, как мама говорила, канцеляркой. В фирмешке работал один молодняк: девчонки с тугими голыми пупками, айтишные парниши и проныры-рекламщики, вне зависимости от пола начапуренные и словно пропущенные через все инстаграмные[5] фильтры разом. Мама сперва уколола ботокс в лоб – прямо в “Где деньги?!”, потом подправила носогубку, и понеслось: филлеры, нити, мезотерапийка, лазер, крио, заряженная водичка, уменьшение объемов на два размера с гарантией за три дня. На большую пластику маме не хватало денег (Вася подозревала, что еще и отваги: в фирмешке воровали все, но мама – исключительно по мелочи), и она мечтала о блефаропластике и новых сиськах с той же сияющей, почти лазернонаправленной страстью, с которой маленькие девочки мечтают о кукольном домике или живом щенке. Одержимость эта явно рифмовалась с Васиной корзиной на “Озоне”, поэтому Вася маму не осуждала, но стеснялась ее куда сильнее отца. Отец был похож на нелепую, но хотя бы настоящую, всамделишную ворону, а мама давно переехала в категорию дешевых китайских пупсов. Особенно неприятно было, когда она нарастила волосы. Васе казалось, что, если выдернуть искусственные пучки, в маминой голове останутся дырки, как в дуршлаге, и, если нажать маме на живот, из дырок этих будет свистеть холодный, пахнущий розовой резиной воздух.

Мама Васи стеснялась еще больше – ну как ты можешь так себя запускать? Надо держать вес, не кушать после шести! А брови? Что это за брови! Давай я отведу тебя к Карине, подберем тебе бьюти-рутину, губки подкачаем, вот посмотри на меня, мне сорок лет, а я в отличной форме. Вася тупила голову, кусала несуществующие ногти, чтобы не сказать: тебе сорок девять, ма, и ты похожа на гальванизированную свинку Пепу. А потом появился Матвей из фитнес-клуба – моложе мамы на двадцать лет, холеная бородка, футболки в облипку, венозные шары надутых мышц. Матвей всегда молчал, шесть раз в день неторопливо, как будто укладывал чемодан, поглощал куриные грудки и творог, а мама смотрела на него, как спаниель на мороженое. И даже думать о том, что они могут ложиться в одну постель, было так же неприятно, как вляпаться рукой в чужую рвоту.

В общем, Вася перестала ходить к маме совсем. И Вадик тоже. Только сказал: надеюсь, он ее не зарежет. Скорее уж она его, возразила Вася.

И они с Вадиком остались друг у друга одни.

Это неправильно, понимает Вася. Совершенно неправильно. Так не должно быть.

Единорожек доедает кошачий корм и несколько секунд бодает головой пустой пакет. Рог его слабо светится внутри пакетного чрева, словно маяк, маленький, далекий, предназначенный для бумажных корабликов. Эй, хомяк, хомяк сияет, как маяк. Вася тянется помочь, и единорожек снова пугается и рассыпает на дорожку новую порцию самоцветных какашек. В темноте они напоминают запутавшуюся новогоднюю гирлянду.

Елка! Ну конечно же! Елка!

Вася, хрустя коленками, в три приема поднимается, отряхивает мокрую ледяную жопу, хватает единорожка и рысит за дом – искать подходящую елку. За домом их три, одна начала сохнуть, Вася даже советовалась с жыпити-чатом, вторая слишком высокая, может, и не елка вовсе, а сосна, а вот третья точно подойдет. Надо нарядить елку и всех собрать, как при бабушке.

На бабушку, как на шпульку, намотаны все цветные радостные нити Васиного детства. Бабушка была папина мама. Она не умела пирожки, сказки, пахла не корицей, а лекарствами и больничной хлоркой, руки у нее были жесткие, красные и сухие, не руки, а клешни, но зато бабушка умела праздники. Какие елки у них были на Новый год! Под потолок, все в огнях, в сверкающей вате, в конфетах, которые можно было срывать и есть, в завернутых в фольгу грецких орехах. Бабушка собирала всех – знакомых, незнакомых, на орбите их семьи (у них была самая настоящая семья) крутились другие семейства, детные и без, одиночки, которых бабушка живо пристраивала, и к следующему Новому году одной парочкой становилось больше, а еще через Новый год парочка приносила в переноске, почти кошачьей, младенчика, и все передавали его из рук в руки, как блюдо с картошкой, и делали агушеньки и ку-ку, и кто-нибудь непременно говорил, блин, надо второго завести, в доме должен быть кто-то маленький и толстый, или рассказывал сальный анекдот, и все хохотали, и стол в ответ дрожал салатами, звенел советским хрусталем.

Даже папа на бабушкиных праздниках ходил хороводом и пел краем грустного безгубого рта. Даже мама не орала, а смеялась и поправляла бретельку от лифчика, и сиськи в вырезе бархатного платья были у нее нежные, живые, и папа то и дело вскидывал голову и косился на них, как ошалелый олень. Вася с Вадиком тоже пели и хороводили, ползали под столом среди чужих пахучих ног, и вместе с ними ползали другие дети, им совали в подскатертную полутьму куски пирога и бутерброды со шпротами, еду все приносили с собой и хвастались, чье заливное прозрачнее, а безе – белее, с бабушки был только праздник – всенепременно Новый год, но еще Первое сентября, и День медика, и международный день объятий, и все дни рождения, и все дни знакомств, и еще стол, и Алла Пугачева, сперва кассетная, потом сидишная, а потом бабушка умерла.

И все развалилось.

Вася наконец находит нужную елку. Задирает голову, прикидывает. Единорожек подсвечивает ей, как фонарик, – неожиданно ярко. Он теплый и очень смирный, только иногда тихонько вздыхает, и Вася берет его поудобнее. Нужна будет стремянка. Это раз. Бабушкины елочные игрушки – это два. Надо спросить у Вадика. Или у мамы? Не может быть, чтоб она выкинула. Или отец с собой забрал? Да нет, вряд ли. Ладно, Вадик разберется. Еще нужен стол – раскладной. Вася считает теперь людей, зажимая пальцы, делает выборку по популярности: Вадик, отец, мама, она сама. Четыре. Дальше сопутствующие товары. Вадикова супружница, мальчик и девочка. Мамин Матвей. Папина… А что – папина? Папина плюс один. Вдруг у него есть кто-то? Кто угодно. Просто товарищ. Знакомый поп. Поп – это прикольно. Вася улыбается и не замечает, что первый раз с десяти лет говорит “папа”, а не “отец”. Это девять.

Баб Соня – десятая.

На баб Соне Вася запинается, как будто в темноте спотыкается о занявший чужое место стул.

Значит, десять. Красивое число, круглое.

Тут Вася вспоминает про Ларку и ее плюс один. Вадик в апреле сказал, что она на четвертом месяце. Васе лень считать, но будем считать, что к новому году Ларка родит. И потом, это все равно одиннадцать мест. Ребенка можно в корзинку положить. У баб Сони в сенцах отличная стоит. Картошку из нее вытряхнуть и одеяло на дно выстелить.

Одиннадцать – тоже хорошее число.

В доме тесновато, конечно. Все не влезут. А если беседку? Наверняка продаются готовые, только собрать. Надо составить список. Прогуглить беседку, сколько стоит, еще, конечно, на кухне побелить. А если пристройку сделать, то летом вообще все будут помещаться.

Блин! Надо записать, собьюсь. Вася шарит в кармане флиски и понимает, что телефона нету. Забыла возле кустов, вот же овца тупорылая! Вася оборачивается – и точно, телефон лежит позади, в кружке теплого незнакомого света.

Так, стол на одиннадцать человек, скамейки, беседка, хорошо бы, конечно, с канализацией вопрос решить побыстрей, мама наверняка скривит хобот, когда увидит выгребную яму. Вадик не даст денег, нет. Зажмет. Скажет, что с покупателем уже договорился.

Ничего не выйдет.

Вася перехватывает единорожка и идет назад, к дому.

Единорожек висит у нее под мышкой, свесив ножки, словно клатч Thom Browne в форме таксы, только ножки у него подлиннее. Артикул 131992253, цена 249 976 руб. НДС включен. На “Озоне” такого нету. Даже на “Озоне”. Там одни брелки.

“Озон”! Ну, “Озон” же! Дура!

Вася опускает единорожка, рухается на траву, на то же самое место, где сидела, – оно выглядит особенно черным и мокрым, но на деле действительно теплое. Нагрела. Хватает телефон – и не удивляется ни связи, ни мощному, сто лет такого не было, интернету. Перелистывает экраны. Находит красно-сине-полосатый квадратик “Озона”. Тыкает.

Единорожек несколько раз поворачивается вокруг своей оси, совершенно как собака, и укладывается рядом. Мордочку он кладет Васе на колени. Вася одной рукой чешет единорожку спинку между лопатками. Другой открывает корзину.

Целую секунду не дышит.

Вся ее жизнь.

Так и не поменяла лето на осень. Что там ожидается? Большие воротники. Перья. С прошлого года держится полька-дот. В августе и сентябре вообще за трендами не следила.

Вася быстро-быстро ставит галочку на “выделить все”. И стирает корзину разом. Ей кажется, она слышит шелест осыпающихся тканей, шелковое шуршание, легкий стук гладких неношеных подошв. С тем же шорохом наполняется Васин счет.

Миллион.

У нее теперь есть миллион. Этого точно хватит. Она умеет экономить. Охотиться за акциями. Два по цене одного. Лучше – три. Будут и ставни, и беседка, и стол, и Новый год, и пристройка.

Вася верит в это так же ясно и спокойно, как верила в то, что станет девушкой с зеркальными волосами и стрекозиной талией.

Интернет отличный, и Вася, поминутно переспрашивая жыпити-чат, начинает быстро заполнять корзину стамесками, половой доской, шуруповертами, гвоздями. Она сидит на черной мокрой траве, перешучивается с искусственным интеллектом и ничего не замечает. Ни того, как замерзла задница, ни того, что зацокали по крыльцу копытца ходунков, ни того, что единорожек встал, прислушался к этому цоканью и затрусил по дорожке к калитке, рассыпая позади себя светящиеся разноцветные какашки.

Калитка открывается. Цоканье становится двойным и все отдаляется, отдаляется, а Вася все сидит и сидит и бросает в корзину молотки, рубанки, олифу, скамейки садовые, елочные гирлянды, бумажные тарелки и пластиковые вилки, кувшины для морса и пакетики с маринадом для шашлыка. Ой, мангал! Как она могла забыть про мангал! Вася вдумчиво выбирает мангал, плед для мамы, шарф для папы, пазлы для мальчика и девочки, эспандер для маминого Матвея, набор чаев для папиного воображаемого попа и сет для приготовления настоек для Вадика, Ларке – радионяню и игрушку для ее младенца – большую мягкую клубнику с высунутым языком.

Вася думает немного и прибавляет семена настоящей клубники – для баб Сони, она любит клубнику, – а еще – пакеты для рассады, торф, удобрение, почву – для себя. Все-все-все. Для всех-всех-всех. Вася спохватывается, добавляет кошачий корм для Ебобо, улыбается и не знает, что волосы ее светятся в темноте, как будто зеркальные.