Исследования К. Г. Юнга чрезвычайно расширили наши знания, но отчасти еще не раскрыты до конца. Оцифровка его наследия позволит глубже проследить развитие его теоретических положений, обсуждать их и даже оспаривать[185].
В последние десятилетия значительное внимание уделялось адаптации юнгианской психологии к терапевтической практике, эта работа продолжается и по сей день с учетом данных других научных направлений в психологии. Теоретические модели, например теорию комплексов, адаптируют для клинической работы и соотносят, в частности, со схема-терапией[186]. Сегодня для каждого психического расстройства накоплено значительное количество специфических знаний, которые необходимо учитывать в ходе терапии, хотя они и не заменяют специфически юнгианского подхода.
Такие оригинальные области юнгианской терапии, как арт-терапия[187] и работа с активным воображением[188], активно развиваются, апробируются на практике, документируются, исследуются и включаются в программы повышения квалификации.
В юнгианской психологии всегда уделялось большое внимание исследованию символов, и интерес к этому направлению сохраняется. Бессознательное по-прежнему завораживает, и до сих пор не до конца ясно, что собой представляет коллективное бессознательное. Особый интерес вызывает связь между коллективным бессознательным, биологически обусловленными архетипами, культурным бессознательным и культурной памятью как культурно предопределенными архетипическими образами. Важно также понимать, как бессознательное влияет на дух времени и как, в свою очередь, дух времени формирует бессознательное. В конечном счете хотелось бы понять, какой вклад глубинная психология может внести — помимо психотерапевтической практики — в осмысление и решение актуальных проблем общества[189].
Наряду со всеобъемлющим исследованием символики в юнгианской психологии важное место всегда занимал вопрос об эффективности психотерапии. Главная сложность здесь — найти методы, адекватные терапевтическим отношениям и самому процессу терапии. Наша работа как психотерапевтов, безусловно, должна подвергаться научному анализу. Но как можно изучать психотерапию — работу с психикой, работу с живым, ведь психика подвижна, а потому меняются взаимоотношения между терапевтом и пациентом? Как исследовать переживания, возникающие в терапии, коммуникативные акты, изменение в отношениях, переживание смысла? Этот вопрос до сих пор не имеет окончательного ответа. Ясно лишь одно: классический естественно-научный подход здесь недостаточен, и он не может претендовать на монополию в определении научности. Так, Гёрниц[190] отмечает, что современные требования к научности в психотерапии все еще слишком ориентированы на таковые в рамках классической физики. В то время как квантовая физика, центральным объектом исследования которой являются целостность и взаимосвязи внутри целого[191], была бы более подходящим теоретическим образцом для исследований в психотерапии — и соответствовала бы современному уровню знаний в области физики. «Современное состояние естествознания показывает, что его взгляд выходит за пределы классического. Макроскопическая материя — не единственное, из чего мы должны исходить. Это открывает возможность философским и религиозным подходам вновь обрести более широкое признание, выйти за рамки материализма XIX века»[192].
Здесь открывается чрезвычайно интересное поле для исследований.
Однако мы не можем ждать, пока другие разработают для нас подходящую методологию. Безусловно, полезно наблюдать и оценивать изменения, происходящие с пациентами, и преобразование их проблем в ходе терапевтического процесса, выявлять в отношениях между терапевтом и пациентом фундаментальные структуры, соотносить их с теорией и при необходимости корректировать. Это и есть научная работа, где есть место естественному исследованию и качественным методам.
Терапия — это работа с живым[193]. В ней доминируют законы самоорганизации и недетерминизма: большие усилия порой вызывают малые эффекты, а малые — порождают великие последствия. Это означает, что терапевт может участливо наблюдать за процессом, описывать паттерны и их изменения, но неспособен делать надежные прогнозы и универсальные выводы.
Изменения в аналитическом процессе логичнее всего описывать как «изменения в отношениях», «в моделях отношений». Даже если исследователь как сторонний эксперт сопровождает, описывает и категоризирует терапевтический процесс, изменения становятся видны не только в анализе взаимодействий между терапевтом и пациентом, но и в изменении отношения самого исследователя к материалу, то есть в контрпереносной реакции. Такой подход, сосредоточенный на изменении комплексных паттернов и на коллюзивном[194] расщеплении комплексов, был реализован в докторской диссертации Даниэлы Хайзиг. Ее работа может послужить методическим ориентиром для эмпирического изучения аналитического процесса — особенно в части изменений на уровне комплексов[195].
Психотерапевты, работающие в рамках юнгианского подхода в психологии, также не отрицают, что психотерапевтический процесс должен быть исследован эмпирически. В исследовании, проведенном Швейцарским обществом аналитической психологии и Институтом им. К. Г. Юнга в Цюрихе (по аналогии с Гейдельбергским исследованием PAL — «Практическое исследование аналитической долгосрочной терапии»), было показано, что пациенты, прошедшие терапию по методу Юнга, продемонстрировали улучшение симптоматики, рост психосоциальных компетенций, улучшение межличностных отношений, повышение субъективного благополучия, сократились межличностные проблемы[196].
Сегодня уже не нужно доказывать, что психотерапия любого направления эффективна — для этого существует множество исследований и метаанализов[197]. Гораздо важнее понять, как именно работает собственно психотерапия. Исследования также должны способствовать дискуссии о теоретических позициях в рамках нашего направления.
Речь идет не просто о легитимации метода, а о саморефлексии, которая побуждает нас пересматривать теорию и программы обучения, чтобы предлагать высококачественную психотерапию, действительно отвечающую потребностям людей и способную к постоянному обновлению — в соответствии с духом самого Юнга. Психотерапию юнгианской школы можно и нужно исследовать. Ее эмпирические данные встраиваются в более широкое человеко- и миропонимание, ориентированы на вопросы смысла, сущности человека и жизни — вопросы, которые вряд ли можно изучать методами современной эмпирики. Важно всерьез принимать тот факт, что человек живет в реальности, наполненной символами[198], сконструированной социумом и культурой. Жизненные события не просто происходят — они что-то означают. Психическое расстройство — это не набор симптомов, а самовыражение человека в конкретной жизненной ситуации, которое должно быть понято и осмыслено в контексте его уникальной биографии и поиска смысла.
Нейробиология, конечно, не может доказать «правильность» теории глубинной психологии. Но она показывает, что субъективные переживания человека отражаются в мозге как активность. Нейропластичность мозга означает не только то, что мы можем развиваться на протяжении всей жизни, но и что мысли способны изменять биологические процессы, дух — изменять материю, а структуры мозга меняются под влиянием психотерапии.
Некоторые современные нейронаучные исследования легко соотносятся с юнгианской психотерапией. Еще в 1906 году, в работе «Эмоционально окрашенный комплекс и его общее влияние на психику»[199], Юнг писал, что аффективность — основа личности[200]. Жизнь человека с самого рождения до смерти сопровождается эмоциональностью — как в состоянии бодрствования, так и во сне. Любой опыт связан с эмоциями. С рождения мы различаем приятное и неприятное, отсюда постепенно формируются чувства радости, печали, страха, гнева, любопытства, интереса, вины, стыда, зависти, самоуважения. Нейробиолог Панксепп описывает в связи с этим базовые эмоциональные системы регуляции, общие для всех млекопитающих: «Это общее эволюционное наследие буквально воплощает первичные переживания наших предков, оставившие следы в системе нашей памяти»[201]. Эмоции биологически детерминированы, зависят от врожденных структур мозга и являются архетипическими[202]. Они имеют эволюционную историю и далее дифференцируются и трансформируются в процессе взаимодействия с миром, прежде всего с фигурами привязанности, а также с собственным телом. Эмоции понимаются как биологически и психологически жизненно важная система саморегуляции, обеспечивающая адаптацию к изменяющимся условиям внешней и внутренней среды и стремящаяся к восстановлению физиологического равновесия. Согласно Панксеппу, эмоции порождаются теми же силами, которые Юнг называл архетипическими паттернами.
Схожую концепцию «внутренних образов» предлагает и нейробиолог Геральд Хютер[203], называя их «внутренними образами, управляющими поведением»[204]. Его гипотеза такова: ребенок рождается с багажом образов, которые активируются при угрозе внутреннему равновесию и служат шаблонами поведения.
Особенно плодотворен диалог между нейробиологией и глубинной психологией в области исследования сновидений[205]. Для Юнга работа с символами — центральный элемент не только исцеления, но и психического созревания. Те, кто работает со своими снами, убеждены в ценности этого процесса. Для нас чувства, символы, сны и фантазии столь же реальны, как и стол. Поэтому особенно радует, когда ученые подтверждают, что «многие области мозга активируются, независимо от того, происходит ли что-то в реальности или в воображении»[206].
Еще более обнадеживает вывод нейропсихолога и психоаналитика Марка Солмза: «У нас, терапевтов, есть веские основания работать со сновидениями: мотивационная система человека — его “поисковая система” — активируется только тогда, когда происходит нечто важное, интересное, значимое и эмоционально затрагивающее. Без активации этой системы человек не видит снов. Следовательно, сны важны, интересны и эмоционально значимы»[207]. Мы и так это знали, иначе не занимались бы этим десятилетиями. Но стороннее подтверждение укрепляет нашу уверенность в своей правоте. Такие исследования также помогают нам уточнять и дифференцировать наши теоретические концепции.
Американский психиатр и ученый, занимающийся исследованием мозга, Эрнест Хартманн выдвинул гипотезу, что сны выполняют «квазитерапевтическую» функцию[208]: эмоции, требующие регуляции, помещаются в новый контекст, образуют новые связи, и тем самым снижается уровень возбуждения, вызванного ими. Это прекрасно согласуется со следующим утверждением Юнга: «За сном, несомненно, стоит эмоциональное возбуждение, в которое вовлечены привычные комплексы»[209].
По мнению Юнга, комплексы не только порождают сны, но и переживаются в них вновь. В своей компенсаторной функции сон показывает нам те аспекты личности, которые мы в данный момент упускаем или которые необходимо развить. И здесь снова речь заходит о саморегуляции психики не только применительно к текущей ситуации, но и ко всей жизни в целом, к процессу индивидуации. Сны не просто выполняют функцию зеркала, а преобразуют нас.
Диалог между нейронаукой и глубинной психологией будет играть все более важную роль в ближайшие годы.
Институты, где можно научиться методам юнгианской психологии, существуют по всему миру и объединены в Международную ассоциацию аналитической психологии (IAAP). Множество рутерских групп находится в процессе формирования, особенно в Восточной Европе. Если в Центральной Европе интерес к обучению юнгианской терапии, похоже, немного снижается, в Восточной Европе он стремительно растет.
В то же время в Центральной Европе наблюдается большой интерес к юнгианской психологии со стороны людей, не стремящихся стать психотерапевтами. Для них это способ обогатить свою жизнь. Открытия и переживания, которые они получают благодаря применению методов юнгианской психологии, помогают им в повседневной жизни и в их профессиональной деятельности.
Юнгианская глубинная психология и сегодня — а может быть, именно сегодня — может многое дать для понимания себя, понимания других, рефлексии и удовлетворения базовых человеческих потребностей. Взгляд на человека как на существо, способное развиваться даже в трудных обстоятельствах и обладающее множеством ресурсов, помогает жить.