Я проснулся от звука, похожего на пулеметную очередь. Протянув руку, обнаружил, что шторы были открыты, но я совсем не чувствовал тепла солнечного света на коже – это означало, что рассвет еще даже не наступил.

– Это Толстый Папа рубит мясо для начинки, – объяснила матушка Хэ во время завтрака в Восточном флигеле. – Ведь сегодня канун Чуньцзе, вечером будем есть цзяоцзы[7].

– Ура! Здорово! – раздались радостные возгласы.

– А с начинкой из душистого лука и яиц будут? – раздался вопрос, сопровождаемый причмокиванием.

– Что за ерунду ты говоришь? – тут же громко возразил товарищ рядом. – Только начинка из капусты со свининой вкусная.

– А я хочу с начинкой из трех видов мяса, – радостно захихикал кто-то.

Утро в канун Чуньцзе началось в атмосфере всеобщего ликования. Новый год был словно щедрый ангел – даже в этом забытом уголке он одинаково дарил людям радость.

Пока снова не раздался некий диссонирующий звук.

– Лэлэ, что опять на этот раз? – спросила матушка Хэ. Еще мгновение назад ее ясный голос словно помрачнел, но сама она, казалось, не заметила этого.

Лэлэ, которая сначала лишь тихо всхлипывала, теперь казалась все более опечаленной, а затем, как само собой разумеющееся, перешла на громкий рев. Плач иногда ненадолго прерывался из-за шмыганья носом; к прерывистым рыданиям смутно примешивались и другие звуки – казалось, это были повторяющиеся слова. Возможно, это было осмысленное предложение, но я не мог его разобрать. Попытки успокоить Лэлэ продолжались около десяти минут – и, совершенно предсказуемо, провалились.

– Продолжайте завтракать, – беспомощно распорядилась матушка Хэ. – Сяо Моли, доешь паровую булочку, нельзя тайком подсовывать ее А-Да, слышишь? – И она поспешно ушла из столовой вместе со все еще громко плачущей Лэлэ.

Строго говоря, в Восточном флигеле не было отдельной столовой. Мы просто находились в более просторной комнате, которая обычно использовалась как игровая, а во время еды дети постарше сдвигали разбросанные столы вместе, превращая ее в столовую, где все могли сидеть кружком. Для меня, несомненно, было крайне важно запоминать расстановку столов в разное время.

Бульк-бульк… Ребенок напротив пил молоко через трубочку, картонка была уже почти пуста. Чуть дальше кто-то стучал вареным яйцом о стол – бам, бам, бам – целых три раза, прежде чем скорлупа треснула. Никто не разговаривал. Все как будто действительно следовали указанию, прилежно завтракая без каких-либо нарушений. Даже имея мозг размером с наперсток, можно было точно понять, что это, конечно, невозможно – все просто ждали, пока матушка Хэ уйдет достаточно далеко.

– Плакса-вакса, – пробормотал после короткой паузы мальчик, всегда отличавшийся дерзостью, открывая занавес этого переполоха.

– Ой, наконец-то ушла, – вздохнул кто-то с облегчением.

– Просто ужасно надоела, Плакса-вакса, – злым голосом сказала девочка с тонким голоском.

Лэлэ получила это подходящее прозвище уже довольно давно. С тех пор как она осенью прошлого года попала в приют, ее душераздирающие крики и плач стали почти ежевечерним представлением, длящимся от десяти минут до часа с лишним. Накопившаяся за дни злость из-за недосыпа была подобно петардам, которые громко прогремят в небе сегодня вечером – они «взорвались» утром в канун Нового года.

В горячей атмосфере всеобщего осуждения я оставался в стороне, сосредоточенно уплетая паровую булочку, которую передала мне Сяо Моли. К несчастью, это, возможно, создало впечатление, что я недостаточно общителен.

– Кстати, А-Да все-таки везунчик, – сказала девочка с тонким голосом словно с завистью. – Если живешь в церкви, то неважно, как сильно шумит Плакса-вакса. Наверняка ведь ничего не слышно, да?

Остальные разом замолкли, словно ожидая моего ответа.

Однако я тут же осознал, что дело обстоит не так. Поблизости скрывалось некое странное присутствие, ощущение гнетущего спокойствия перед бурей, заставившее болтливых птичек прекратить веселое щебетание.

– О чем это вы тут? – прозвучал голос прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть.

Не знаю как, но матушка Чжан уже стояла позади меня. Я был сильно раздосадован: ее шаги, конечно, были очень тихими, и вокруг действительно было шумно, но, будь я достаточно сосредоточен, ни за что не пропустил бы и намека на ее приближение. Вероятно, из-за праздника тон матушки Чжан был добрым; казалось, она не собиралась никого ругать – в обычное время за громкие разговоры и смех во время еды мы точно получили бы выговор. Впрочем, несмотря на этот ласковый тон, никто не был настолько глуп, чтобы ответить на ее вопрос. В столовой мгновенно воцарилась полная тишина, составляя разительный контраст с недавним шумом.

– Отец Лэлэ раньше часто работал в ночную смену, даже во время праздников, – словно сама с собой, снова заговорила матушка Чжан. – Поэтому в их семье в канун Нового года, утром, всегда ели цзяоцзы.

Даже в моем возрасте было нетрудно понять скрытый смысл этих слов: Лэлэ просто скучает по маме с папой, поэтому ее плач можно понять. Однако для тех детей, кто сильно от него страдал, этой причины, казалось, было недостаточно.

– Вот у Сяо Моли никогда не было родителей, но она же не плачет целыми днями без передышки… – приведя аналогию и контраргумент, обоснованно пожаловался мальчик-заводила.

– Насчет некоторых вещей… Если никогда не испытывал чувства обладания, то и не несешь боли утраты… – Матушка Чжан многозначительно вздохнула. – Когда вы вырастете, может быть, поймете. – За столом прокатилась слабая волна недовольных возгласов. Из-за мягкой позиции взрослых дети стали распоясываться. Матушка Чжан тоже почувствовала это, и ее тон стал строже. – В общем, Лэлэ – часть нашей большой семьи, поэтому все должны жить дружно и любить друг друга, – не допуская возражений, сказала она. – Впредь никто не посмеет придумывать ей обидные прозвища, поняли?

– Поняли… – прозвучало всего несколько вялых голосов, включая меня самого.

– Все вместе! Громче!

– Поняли!

– Так-то лучше, – удовлетворенно сказала матушка Чжан. – Ну что, все наелись? Сегодня у нас большая уборка, на обед времени не будет… Эй, Сяо Моли, ты сама доела свою булочку?

– Да, – не задумываясь, ответила Сяо Моли своим беззаботным, словно музыка ветра, голоском.

Лгать, вероятно, изначально было в человеческой природе. Даже питье и еда требуют навыка, лишь этому можно научиться без учителя. Однако только избранные обладают способностью распознавать ложь – это дар. Матушка Чжан, очевидно, не обладала этим даром, поэтому она искренне похвалила Сяо Моли.

После все начали убирать посуду, расставляя столы и стулья обратно, как в игровой, в то время как матушка Чжан методично распределила все задания по уборке.

В приюте каждый мог найти посильную для себя работу. Кроме Толстого Папы, усердно трудившегося на кухне, даже отец Мартин участвовал в уборке. Все взрослые плюс двое старших братьев, учившихся в средней школе, отвечали за мытье окон, чистку светильников и потолочных вентиляторов. У школьников обязанности были не легче – помимо мытья полов, нужно было постирать все простыни и пододеяльники; что касается нас, дошкольников, то нам достались более простые поручения, вроде протирания столов и стульев.

– Только трудолюбивые дети получат пельмени вечером, – этой фразой матушка Чжан закончила собрание по поводу уборки.

Моя ситуация была особенной: поскольку «ты не знаешь, где стол грязный», меня просто оставили в стороне. Вскоре матушка Чжан заметила, что я хандрю, и заботливо велела мне стать помощником Сяо Моли – через определенные промежутки времени та передавала мне свою тряпку для уборки, я полоскал ее в ведре, отжимал и возвращал ей. Матушка Чжан, казалось, считала, что эта работа поднимет мне настроение, но на самом деле это было не так.

– Вода в ведре уже грязная, – после нескольких таких циклов, когда я отдавал выжатую тряпку Сяо Моли, сказала она.

– Правда?

– Да, стала почти черной, – серьезно произнесла Сяо Моли. – Матушка Чжан говорит, что в таком случае нужно принести новое ведро воды.

Она ухватилась обеими руками за ручку, с усилием потянув вверх, но металлическое ведро лишь слегка дрогнуло. Для ее хрупкого тела это было слишком тяжело.

– Дай я. – Не слушая возражений, я выхватил у нее ручку, одной рукой поднял ведро и, другой опираясь о стену, направился прямиком к водопроводу. Вода в ведре сопровождала мою покачивающуюся походку слабым переливчатым плеском. Мне пришлось с огорчением признать: звук, издаваемый черной водой, действительно ничем не отличался от звука чистой воды. В конце концов, цвет можно лишь видеть.

Осознание существования зрения и того факта, что я не могу использовать это чувство, пришло ко мне примерно в прошлом году, перед Рождеством или после. К настоящему времени я уже был, можно сказать, довольно хорошо знаком со связанными с этим понятиями.

Рядом раздавались скрип лестницы и шорох от взмахов перьевой метлы; несколько пылинок упали мне на лицо. Я интуитивно почувствовал приближающуюся опасность и сразу же ловко отпрыгнул в сторону, едва избежав последовавшей затем бомбардировки пылью и паутиной.

– Ох! – крикнула сверху матушка Хэ. – А-Да, прости, я не знала, что ты внизу…

– Я в порядке. – Укрывшись за пределами зоны поражения, я оскалился в улыбке в сторону источника звука. В последнее время я тренировался в использовании различных выражений лица. Хотя я не вижу лиц других, могу использовать собственную мимику – все новое всегда очень интересно.

– Ты куда это собрался?

– Вода грязная, я иду за новой. – Я поднял ведро в руке.

– Какой ты уже самостоятельный! – рассмеялась матушка Хэ. – Тогда смотри не упади.

Ощупывая стену, я из угла игровой комнаты вышел в большой коридор Восточного флигеля. Большой коридор располагался в западной части флигеля; сбоку шел целый ряд окон, выходящих во двор. Днем благодаря обильному солнечному свету здесь всегда было теплее, чем в других местах, что очень приятно ощущается зимой. В конце большого коридора находились несколько спален, плотно заставленных двухъярусными кроватями с железными каркасами. Кроме меня, все остальные дети спали там. Водопровод был расположен в средней части коридора, по обеим сторонам от него выстроились в ряд несколько дверей – ванная и туалет. Про туалет и говорить было нечего, ванная же всегда источала запах мыла, так что я без труда вошел в правильную дверь.

У водопровода сейчас никого не было – школьники уже отнесли сушить во двор постиранные простыни, сквозь окно было слышно их хихиканье. Покрытые ржавчиной водопроводные трубы тянулись из-за двери, проходили через счетчики воды с пластиковыми крышками, поворачивали в углу под девяносто градусов и подключались к четырем стоящим в ряд водопроводным кранам.

Я вылил грязную воду, на ощупь поставил пустое ведро прямо под кран, слегка повернул его, и водопроводная вода хлынула потоком, ударив в металлическое дно ведра с грохотом барабана. Я положил запястье на край ведра, ладонью уперся во внутреннюю стенку и, когда холодная вода почти достигла кончиков пальцев, закрыл кран. Подняв ведро со свежей водой, я мгновенно ощутил, как мое настроение стало легким. Ведро в руках казалось невесомым. Я парящей походкой сделал шаг, направляясь обратно прежним путем, – Сяо Моли наверняка уже заждалась.

И в этот момент в правой ноге у меня возникло онемение – я ударился обо что-то, чего там только что не было. Тело сразу потеряло равновесие, я невольно полетел вперед; ведро вырвалось из рук, с грохотом ударилось о стену, и вся вода из него выплеснулась. Я еще не успел огорчиться из-за этой потери, как почувствовал резкую боль в носу, сильно ударившись головой о пол. Вокруг зазвучали беспорядочные шаги. Я сидел на мокром полу в оцепенении, наполовину промокший. Много людей звали меня по имени. По лицу все еще стекала вода. Я инстинктивно потянулся потрогать – она оказалась теплой; две капли попали в рот, и на вкус они оказались солоноватыми и противными. Затем я уже не мог разобрать, сижу ли еще. Накатило сильное головокружение, и я лишь чувствовал, что голова раскалывается от боли. Я ничего не слышал, в ушах стоял лишь гулкий звон…