Итак, они были здесь – те двое опасных типов.

Я затаил дыхание, сжав в руке трость. Зима подходила к концу, но алюминиевый сплав трости источал холод, проникавший сквозь резиновую рукоятку прямо в ладонь.

– Бен… – Ясмин съежилась за моей спиной, ее дрожащие руки нервно теребили мой рукав.

– Не бойся, – мягко успокоил ее я. Но не мог сказать наверняка, обращаюсь я к ней или к самому себе.

Взяв Ясмин за руку, я вышел из тени на углу улицы, полностью подставив наши фигуры под взгляд противника. Двое печально известных типов остолбенели; казалось, они совершенно не могли поверить, что мы здесь появились.

– Ну надо же, разве это не обезьяны из аристократической школы? – оправившись от удивления, громко прокричал Негодяй А.

– Дамы и господа! Смотрите, скоро начнется прекрасное цирковое представление! – Негодяй Б. был простодушным болваном, его язык заплетался, и он с самодовольным видом полного глупца гордился своей, как ему казалось, удачной шуткой.

Я почувствовал, как мышцы между внешним уголком моего глаза и переносицей судорожно дернулись. Мозг, словно машина, вышедшая из-под контроля, полностью игнорируя мою волю, живо воспроизвел тот момент, что был уже запечатлен в памяти.

– Ну надо же, в аристократическую школу теперь тоже набирают обезьян…

В тот день, тоже по дороге из школы, я внезапно услышал эту фразу, донесшуюся с обочины. Мальчик, который это сказал, позже получивший кодовое имя Негодяй А., и его товарищ, позже названный мной Негодяем Б., самодовольно рассмеялись. Я не знал этих двоих, но мог с уверенностью сказать, что они были учениками государственной школы. Бесспорно, наша с Ясмин школьная форма выдала наш статус.

В этом районе, как и во многих других, большинство детей ходили в государственные школы, финансируемые правительством, однако и наша школа, лучшая частная школа в Баварии, тоже была расположена на этой улице. В системе обязательного образования Германии государственные школы полностью бесплатны, а частные школы весьма дороги. Излишне говорить, что чем престижнее школа, тем выше плата за обучение. Из этого вытекает неоспоримый факт: только дети из обеспеченных семей имеют возможность поступить в частную школу и получить подобное образование, в некоторой степени имеющее элитарный характер. Географически эти две школы разделяло всего ничего, поэтому случайные встречи с учениками другой школы на улице были частым делом. Не знаю, с каких пор некоторые ученики госшкол начали так называть нас, чтобы выразить насмешку и презрение. С нашей же стороны от нас требовали не поддаваться на провокации, и, что еще важнее, как и обычно, строго запрещалось вести себя высокомерно при любых обстоятельствах.

Теперь, кажется, наши обидчики изобрели совершенно новое слово.

Что же это значит?

Проанализировав эту фразу, я понял, что обезьяны и школа, кажется, не связаны напрямую, а скорее относятся ко мне и Ясмин или к одному из нас. То есть можно понять это как нечто вроде прозвища. Если это прозвище, разве оно не должно хоть как-то отражать черты объекта? Как, например, Плакса-вакса в прошлом. Если говорить об отличительных чертах, первое, что приходит на ум, – это мои глаза. Но это абсолютно неуместное сравнение. В конце концов, даже у обезьян глаза видят. В печи Лаоцзюня[32] Сунь Укун еще и выковал себе огненные глаза, ясные как золото… Погодите, Сунь Укун? Он ведь действительно владел золотым посохом. Вот оно что… Я тут же почувствовал огромное облегчение – эти мальчишки тоже были преданными поклонниками «Путешествия на Запад». Не было более логичного объяснения. Мне вдруг внезапно захотелось, широко расставив ноги на месте, зажать трость для незрячих под мышкой правой руки, левой же сложить пальцы в мечеобразный жест и бодро громко крикнуть на немецком: «Чудовища! Разлетитесь в прах под золотым посохом Царя обезьян!» Вероятно, это не самый идеальный перевод, но я лишь хотел выразить этим дружелюбие…

Однако то, что произошло дальше, я не мог вообразить и в страшном сне.

Ясмин, издав истеричный визг, вцепилась в мою руку обеими руками, словно клещами; ее ногти глубоко впились в плоть, и она, почти обезумев, потащила меня в сторону дома. Не знаю, откуда у нее взялось столько сил. Я не смог устоять на ногах и, пошатываясь, позволил ей увести себя. Позади раздался неистовый хохот тех двух типов, а бежавшая рядом Ясмин не могла сдержать слез.

На следующий день между уроками английского и математики мне нужно было перевязать рану на руке в медпункте. Проблема была в том, что я не знал, где находится медпункт. Ясмин почти весь день игнорировала меня, поэтому ее подруга Матильда вызвалась сопроводить меня. Выслушав о событиях вчерашнего дня, она возмущенно воскликнула.

– Это самые подлые и злобные слова, – объяснила Матильда, которые могут бесстыдно произносить лишь невежественные расисты. На сегодняшний день расовая дискриминация – действие, которое все человечество должно презирать, – законодательно запрещена в большинстве стран. Однако идеология расизма и предрассудки в отношении цветных людей по-прежнему глубоко укоренены во всех уголках белого общества. Бен, ты не можешь позволить им уйти так легко, – с негодованием сказала Матильда. – Пойдем расскажем обо всем мисс Трумэн…

– Нет! – грубо перебила ее Ясмин, появившаяся внезапно, словно призрак.

– Но, Яс…

– Замолчи, Мати! Я сказала нет – значит, нет!

Напуганная этой дикой вспышкой, Матильда не посмела больше спорить. Казалось, Ясмин тайно следила за нами. Впечатляло, что ей удалось скрыться даже от моего слуха.

Попав между двух огней, я отказался выражать свою позицию, и на этом дело заглохло. Последующие несколько дней мы больше не сталкивались с теми двумя негодяями, и настроение Ясмин постепенно нормализовалось. Я понял, что они, вероятно, учатся в пятом классе или старше и время окончания их уроков не совпадает с нашим. Та случайная встреча, скорее всего, произошла из-за того, что они прогуливали.

Какая жалость…

Хотя Ясмин не произнесла этого вслух, я, конечно, не собирался позволить им уйти от наказания. Однако, в отличие от того, чтобы полагаться на учителей и администрацию школы, я предпочел бы сам преподать им урок. Поскольку то, чего я действительно не мог простить, было не столько их отвратительное поведение, сколько мое собственное слабое и ни на что не способное «я». Если б мои глаза могли видеть, если б я мог, как нормальный человек, различать все цвета, я по крайней мере имел бы базовое понимание расовых концепций, основанных на цвете кожи. И тогда, когда негодяи изрыгали свои оскорбления, я мог бы немедленно и яростно дать им отпор. Но вместо этого повел себя как идиот и, сам того не ведая, стал их соучастником… Когда-то я давал клятву защищать мою сестру, а сам нанес ей эту глубокую душевную рану. Я молил Бога о возможности искупления. И теперь моя молитва была наконец услышана.

Негодяй А. нагло облокотился о край фонтана. Это была обычная для мюнхенских улиц чаша фонтана: из пасти баварского льва струилась чистая вода, а по бокам ее украшали бронзовые статуи Амура и Флоры. Негодяй Б. сидел на корточках на скользком камне сбоку от фонтана. Я медленно приближался к ним, одновременно сканируя окружающую обстановку и определяя положение обоих. Снова встретившись с этими двумя негодяями, я шел именно в драку. Я даже не собирался давать им возможность извиниться. Простить это было никак нельзя. Именно из-за существования таких типов Ясмин было стыдно говорить о нашей желтой коже, а Илань Гань – покинуть ту желтую землю.

С другой стороны, оба этих парня были намного крупнее и выше меня. Не говоря уже о том, что их было двое и на двоих у них было четыре зрячих глаза. В открытом столкновении у меня не было никаких шансов на победу.

Но у меня было то, чего не хватало им, – ум.

Вода с журчанием стекала в чашу, поднимая легкую прохладную дымку. Помимо влажных испарений в воздухе витало еще кое-что: запах кетчупа, горчицы и жареных сосисок. А еще – странная манера их речи.

Я усмехнулся про себя, внезапно сделал два шага вперед, взмахнул правой рукой и сильно ударил тростью по воде в фонтане. Брызги, разлетевшиеся в стороны, были подобны крови, мелкими каплями оседая у меня на лице. В тот же момент оба негодяя одновременно издали растерянные вопли. Увидев, что уловка удалась, я, не медля ни секунды, прыгнул вперед и изо всех сил толкнул ничего не подозревающего негодяя А. Тот, не успев и пикнуть, с плеском шлепнулся в воду. «Искусство войны» Сунь-цзы говорит: «Атакуй то, что он обязан защищать». Печально, но то, что был обязан защищать мой враг, оказалось всего лишь хот-догом. В конце концов в это время года, когда весна только наступает, но холод еще не отступил, кто устоит перед соблазном горячей, прямо с жаровни, сосиски, щедро смазанной горчицей и кетчупом и зажатой в булке? И когда перед их глазами сверкали серебристые капли, как же им было не защитить в первую очередь свое драгоценное угощение?

У меня не было времени самодовольно радоваться – я тут же развернулся и выставил трость перед грудью, готовясь к схватке с Негодяем Б. В этот момент он все еще был в панике, что явилось лучшим моментом для моей атаки. Однако этот тип оказался еще более неуклюжим, чем я мог представить. Возможно, он собирался вскочить и дать мне отпор, возможно, хотел помочь Негодяю А. подняться, но в итоге, размахивая руками и крича, поскользнулся на мокром камне и, словно по собственной воле, головой вперед плюхнулся в бассейн.

Бам!

Раздался неожиданно громкий звук, а затем уже шлепок от падения Негодяя Б. в воду. Вокруг мгновенно воцарилась тишина. Подул прохладный ветерок, и капли воды на моем лице тут же стали ледяными. Негодяй А. выбрался из воды в жалком виде, постоянно повторяя какое-то смешное имя – я предположил, что это, вероятно, имя Негодяя Б., – но не получил никакого ответа. Голос Негодяя А. постепенно становился все более отчаянным и испуганным. Вскоре он перешел на громкие крики:

– Помогите!

– Помогите! – К моему неописуемому ужасу, к нему присоединилась Ясмин.

Их призывы о помощи, перекрывая друг друга, тут же привлекли людей – со всех сторон послышались торопливые шаги.

То, что произошло потом, мне было не совсем ясно. Ясмин крепко обнимала меня за шею, дрожа, как цикада осенью, и чуть не задушила меня. Ее рука закрывала мое ухо; я лишь слышал, как звуки вокруг становились все более шумными. Негодяй А. вопил как одержимый, разобрать его слова можно было с большим трудом:

– Его… убили! Тот… убийца! Держите его…

Вскоре на Людвигштрассе раздался пронзительный визг: какая-то машина – то ли полицейская, то ли «скорая помощь» – мчалась сюда на огромной скорости. Почти в то же время внезапно появилась фрау Веймер. Не сказав ни слова, она закинула меня на плечо и утащила нас домой.

Матери не было дома, и Илань тоже не пришла. Обычно фрау Веймер готовила чайник ароматного цветочного или фруктового чая с кренделями или шварцвальдским тортом на полдник, но сегодня она этого не сделала.

– Твой папа летит обратно на самолете, – только и сказала она. – Пока он не вернется домой, оставайся здесь, хорошо?

Затем фрау Веймер оставила меня одного в комнате. Дверь комнаты не была заперта. Я также знал, что Ясмин где-то снаружи, но не смел сделать и шага за порог. Отец из-за работы разъезжал по Европе и никогда не возвращался в Мюнхен так внезапно, без предупреждения. Я смутно осознал, что, кажется, натворил нечто ужасное.

Когда Негодяй Б. падал, вероятно, он ударился головой о бронзовую статую на краю фонтана и потерял сознание. И что потом? Он упал в бассейн глубиной не выше пояса. Или того удара было достаточно, чтобы он умер?

Неужели я действительно убил его?

Что же тогда ждет меня? Мне было всего восемь лет и три месяца, и я смутно помнил, что этого возраста, кажется, еще недостаточно для заключения в тюрьму.

Конечно, мой строгий отец будет крайне разочарован, а мать, всегда меня опекавшая, получит лишь повод для горьких слез. Несомненно, у них не будет причин дальше разрешать мне оставаться в этом доме – в конце концов, изначально они планировали усыновить одну только Ясмин. Теперь наверняка уже сожалеют о своем импульсивном решении… «Может быть, они отправят меня обратно в приют?» – подумал я. Хотя я и не знаю законов этой страны, но для совершившего преступление иностранца депортация – дело естественное.

Какое-то время я от всего сердца молился, чтобы это случилось. Отец Мартин, матушка Чжан, матушка Хэ, Толстый Папа, также Лэлэ и остальные ребята – мне снова послышались их голоса, тихо зовущие меня.

А-Да…

Я изо всех сил стиснул губы, стараясь не дать пролиться слезам, навернувшимся на глаза. Вскоре острая боль притупилась, но душевная мука не уменьшилась. Мое место там. Как бы я ни старался играть роль Бенджамина, А-Да – моя истинная сущность.

А-Да, Сяо Моли…

Я вдруг обнаружил, что почти не могу больше отождествлять Сяо Моли и Ясмин. Если Бенджамина не станет, что же будет с Ясмин? Кто сможет защитить мою единственную сестру? Эта мысль разрушила мою последнюю защиту. Крупная слеза скатилась по щеке, оставив мокрый след.

Не знаю, сколько времени прошло, – возможно, всего несколько часов, но для меня они показались целым годом. Момент приговора наконец настал. Я услышал, как родители вместе вошли в дом.

Отец был в еще большей ярости, чем я предполагал. На самом деле я никогда не слышал его в таком бешенстве.

– Нацисты, фашисты, ку-клукс-клановцы! – кричал он слова, которые я не мог понять. – Что же это за родители, которые могли родить таких чертовых детей? Чета Гитлеров?!

– Успокойся, Герберт! – с неодобрением отчитала его мать. – Ты же знаешь, Бен…

– Ты права. – Отец чудесным образом успокоился. – Прости, Мари. Я сейчас проведаю его, а вы с фрау Веймер уже можете начинать собирать вещи.

– Герберт, подожди, – нерешительно сказала мать. – Ты действительно считаешь, что это необходимо?

– У нас нет другого выбора, не так ли? В следующий раз последствия могут быть непредсказуемыми.

Мать больше не возражала. Затем раздались шаги отца; они приблизились, и в дверь комнаты постучали два раза. Не дожидаясь моего ответа, ее тут же открыли без спроса.

– Я надеюсь, – сказал отец у двери, – ты искренне обдумал свое сегодняшнее поведение. – Я не смел ответить. Голос отца для меня всегда обладал пугающей магией. – К счастью, кроме Ясмин, были и другие свидетели, которые могут подтвердить, что произошло. Действительно, те парни сказали несколько глупых и злых слов. Однако ты должен понимать: насилие не решает никаких проблем. Это не проявление мужества.

– А я… – прошептал я дрожащим голосом, – что будет со мной?

– Хм… Я рад, что ты спросил об этом. На самом деле несколько дней назад мисс Трумэн звонила мне с предложением рассмотреть возможность перевода тебя через третий класс… К сожалению, сегодняшний инцидент доказывает, что это была не лучшая идея.

Если б не данная ситуация, я, наверное, рассердился бы. Я получал единицы[33] по всем предметам. К тому же переход через класс всегда был моим желанием – быть в одном классе с собственной сестрой просто смешно. У Матильды тоже есть старшая сестра, она уже в пятом классе.

– Кстати, – продолжил отец, – если ты считаешь это несправедливым, то те два мальчика будут переведены из седьмого класса прямиком в первый в качестве наказания за их расизм и травлю слабых.

– Погодите… те два мальчика? То есть… он не умер?

– Конечно, нет! – В голосе отца, казалось, сквозила едва уловимая усмешка. – В худшем случае легкое сотрясение мозга, и для него, возможно, это даже к лучшему.

– И это всё? – Я не мог поверить своим ушам.

– А, еще кое-что. – Отец произнес это так, словно нечто совершенно будничное, но я почувствовал некую неестественность в его голосе. – С ужином придется немного подождать. Сегодня мы переезжаем за город – в дом, где раньше жил мой дед, твой прадедушка, недалеко от дворца Нимфенбург. Поверь, тебе там понравится. С завтрашнего дня герр Веймер будет отвечать за то, чтобы отвозить и забирать тебя и Ясмин из школы.

Пока я стоял с ошеломленным видом, отец, не сбавляя темпа, объявил мое наказание:

– В течение этого времени, Бен, тебе запрещено выходить из дома, кроме как для посещения школы.