В конце концов гонец признается, что Антоний взял в жены Октавию. Клеопатра приходит в ярость и бьет гонца, угрожая ему страшными карами:

Прочь, гнусный раб! Не то тебе я вырву

Все волосы и выдавлю глаза.

Прутом железным будешь ты избит

И в едком щелоке вариться будешь

На медленном огне.

В этой мастерски написанной сцене Клеопатра буквально кипит от ярости; можно догадываться, что именно этот гнев влечет к ней Антония («в ней даже и разнузданная похоть – священнодействие»). По сравнению с ней скромная и сдержанная Октавия должна казаться Антонию смертельно скучной – как в постели, так и в быту.

(В этой связи не могу не рассказать анекдот о двух добропорядочных английских матронах, смотревших «Антония и Клеопатру» в 70-х годахXIX в., когда в Великобритании правила королева Виктория. Когда со сцены понеслись проклятия, одна шокированная дама повернулась к другой и прошептала: «Как это не похоже на домашнюю жизнь нашей дорогой королевы!»)

Но гнев Клеопатры не лишает ее разума. Она снова расспрашивает дрожащего гонца, стремясь убедиться, что не ошиблась, а окончательно убедившись, что ошибки нет, горестно говорит ему:

Будь даже ты красивей, чем Нарцисс, —

Ты для меня урод.

Конечно, Нарцисс – это тот самый красивый юноша, который не отвечал женщинам взаимностью и влюбился в собственное отражение.

Когда гонец уходит, Клеопатра приступает к обдумыванию дальнейших планов. Она вызывает придворного и приказывает ему:

Алексас, расспроси гонца,

Все об Октавии узнай: и возраст,

И какова она лицом и нравом.

Не позабудь спросить про цвет волос.