Призвав небесные кары на голову Аякса и особенно Ахилла, Терсит проклинает всех греков:

Да постигнет кара небесная весь греческий лагерь! А еще лучше – неаполитанская ломота: это, думается мне, самое подходящее наказание для тех, кто воюет из-за юбки.

«Неаполитанская ломота» – сифилис. Тяжелой заразной болезнью его начали считать только в начале XVI в. Как полагают, впервые он появился в Италии после сражений, в которых принимали участие моряки Колумба. Похоже, что моряки подхватили эту болезнь у индейцев Нового Света и привезли ее в Европу. (В ответ Европа подарила индейцам оспу.)

Возможно, это не так и данная болезнь появилась в Европе значительно раньше, но считалась одной из форм проказы; однако даже если все так и было, в Средние века сифилис встречался реже и был менее заразным. В XVI в. сифилис считали просто более тяжелой формой уже известного заболевания, однако сочли нужным дать ему новое название.

Обнаружить сифилис было трудно, но все быстро поняли, что он передается при неразборчивых половых связях, поэтому считалось позорным не только признаваться в этой болезни, но даже говорить о ней. При таком положении дел вполне естественно утверждать, что болезнь пришла из соседней страны. Если во Франции сифилис называли «неаполитанской ломотой», то в Италии – «французской болезнью».

В 1530 г. итальянский врач Джироламо Фракасторо написал на латыни поэму, пародию на миф о пастухе, который оскорбил Аполлона и пал жертвой того, что Фракасторо назвал «французской болезнью». Имя пастуха – Сифилис – звучало по-гречески (хотя греческим не было); с тех пор так стали называть и саму болезнь.

Во времена Шекспира европейцы знали об этой болезни меньше ста лет. Она обладала сомнительным свойством новизны и ассоциировалась с сексом. Поэтому было достаточно одного ее упоминания, чтобы вызвать смех, особенно если смеялись над иностранцами. Терсит не только приписывает ее неаполитанцам (что является двойным анахронизмом, так как Неаполь был основан только через пять веков после Троянской войны), но и придает своей речи сексуальный оттенок, утверждая, что вся эта дурацкая война ведется из-за «юбки» (то есть женщины).

Шутки о сифилисе во времена Шекспира были в большом ходу (особенно когда речь шла о французах), но, поскольку современные читатели – в отличие от читателей эпохи Елизаветы – не видят в ней ничего смешного, я постараюсь затрагивать эту тему как можно реже.