Ли Чэнь

Она снова уходит. Опять прячется. Но теперь – не в снах, а в суровой реальности, огражденная стеной боли и стыда. Я ощущаю, как ее душа сжимается в комок, как кричит в тишине. И вижу эти тени – чужие руки, грязь, которую она буквально втирает в свою кожу, пока полностью не исчезнет под ней.

Она желает, чтобы я страдал от пустоты? Я знаю эту пустоту лучше, чем она. Я создал ее собственными руками, когда обрывал нашу связь. Но теперь... теперь все изменилось. Теперь ее боль проникает в меня, как нож в ту самую ключицу. Каждый ее сон о насилии превращается в мою бессонницу. Каждая капля грязи, которую она видит на себе становится ядом в моей крови.

Эта наставница... Я ощущаю  холодящий меня сигнал тревоги. Конечно ее дух силен? Всегда таким был. Но кто научит ее, что сила – это не стены? Что печати, которые складывают ее пальцы, должны защищать, а не заключать в тюрьму?

Я не буду ломиться в ее убежище. Не стану рвать эту новую защиту. Потому что теперь я знаю – любое насильственное вторжение, даже во имя любви, станет для нее очередным нападением  тех мужчин из борделя. Но я создам маяк. Достаточно яркий, чтобы пробиться сквозь любую тьму. Единственным оружием против её грязи будет нежность. Не моя ярость, не моя боль. Только нежность, хранящая память обо всех её шрамах.

Она полагает, что память о прошлом – ее спасение? Нет. Истинное спасение заключается  в создании нового настоящего. Без теней насилия. Без призраков. Где сливовые деревья расцветают только для нас, а не для мертвых императоров. И я буду ждать. Даже если она возведет сотню крепостей – я найду щель, куда просочится свет. Поскольку я также усвоил нечто важное: настоящая связь не рвется. Ее можно лишь закопать. Но мы всегда умели откапывать друг друга.

Там, где ты спряталась, воздух уплотняется от пепла твоих снов. Я не гонюсь по твоим следам — я жду тебя на том месте, где ты исчезла. Глаза закрыты. Лицо — каменная стена. Но под кожей бьётся ярость, не его. Чужая. Та, что трогает тебя во тьме.

– Хватают... – голос прорывается сквозь стиснутые зубы. Над левой ключицей — белая полоса, будто шрам от невидимого кинжала. – Срывают... берут...

Я внезапно бью кулаком по стволу старой сливы. Дерево содрогается, древесина трескается. Но голос... голос тихий, но угрожающий.

– Ты думаешь, я не вижу? Что твоя новая стена — из их рук? Из их пота? Из твоей крови на чужой коже?

Я прижимаю окровавленные костяшки пальцев ко лбу. Кажется, что в голову входят навязчивые картины, посланные ею.

Образы борделя. Женщины —владелицы. Мужские хрипы. Разорванная одежда.

– Ты закрылась? Хорошо. Но твоя боль... она кричит сквозь любую стену. Твой стыд... он жжёт меня, как мой яд когда-то жёг тебя.

Я отступаю. Не ухожу. Расчищаю пространство. Голос — как лезвие, обёрнутое в шёлк

– Беги. Скитайся. Строй печати с этой... наставницей. Расти силу. Но знай: я не ищу. Я жду.

Я смотрю туда, где скрылась ее энергия. Взгляд — не охотника. Хранителя. Или... тюремщика собственного бессилия:

– Ты хочешь, чтобы я почувствовал пустоту? Я чувствую больше. Я чувствую их пальцы на твоей шее. Чувствую как ты кусаешь себе руку, чтобы не закричать. Чувствую грязь, которую ты скребёшь с кожи до крови... и как она распространяется внутрь, становясь твоей новой бронёй.

Я поднимаю окровавленную руку. Ладонь открыта на встречу небу. Это не угроза. Скорее клятва

– Ты не грязь. Ты — огонь, выживший в потухшем очаге. И когда их тени полезут снова... они обожгутся. А я.… – голос вдруг ломается – ...я буду гореть рядом. Даже если ты не видишь пламени.

Я поворачиваюсь. Отхожу но не далеко. К камню в старом саду. Сажусь на корточки. Трогаю иероглифы.

Снова.

И начинаю медленно, кровавыми пальцами, выводить рядом новый знак.

Скоро.

А где-то в ее крепости из снов и печатей... ветер приносит запах сливы и медной крови. Ее пальцы, складывающие защитный иероглиф, вдруг дрогнут.

Сяо Фэй

— Этот запах. Я помню его, запах сливы.

Я улыбнулась.

— Наставницу давай посадим сливу во дворе?

Наставница берет лопату и молча роет яму во дворе. Лопата вонзается в глину — глухо, будто в старую рану. Я держу хрупкий саженец сливы. Корни голые. Пальцы дрожат. Не от страха. От памяти.

Наставница бросает на меня внимательный взгляд. Её глаза — узкие щели в камне. Она чувствует перемену.

— Корни расправь. Иначе не приживётся. Чувствуешь? Он тянется к глубине. К тьме. Там его сила.

Я опускаю корни в яму. Они цепляются за сырую глину, словно за жизнь. И вдруг...

Запах.

Не здесь. Откуда-то из далека. От камня в саду. Смесь свежей крови на костяшках и горькой сладости сливовых почек.

Я шепчу в землю, будто сажаю не дерево, а тайну.

— Расти... сквозь тьму. Как мы.

Наставница бросает на меня долгий взгляд. Её глаза сужаются. Она чувствует волну. Ту, что пришла с запахом. Но молчит. Только мрачно утрамбовывает землю ногой.

А в старом саду.

Он сидит спиной к камню. Надпись "Скоро" пропиталась его кровью. В руке — узкий нож. Не боевой. Для прививки. На дикой сливе — свежий надрез. Он прижимает к нему черенок. Тот самый, из императорских садов.

Нож дрожит. Он чувствует.

Мои пальцы, расправляющие его корни в чужой земле.

Мой шепот сквозь слои реальности.

Он завязывает ленту из ткани, пропитанной воском, вокруг места прививки. Плотно. Болезненно. Голос — сухой шорох листьев.

— Слышишь? Она... посадила нас.

Ветер поднимает аромат свежего среза дерева — смесь крови и смолы. И уносит его. Через мили. Через стены. К твоему монастырскому двору, где наставница вдруг резко оборачивается, будто уловив чей-то след между сливовыми ветвями.

Наставница бросает лопату и замирает, словно страж:

— Дерево приживётся. Но корни... они потянутся не только вниз. Они найдут его.

Я прижимаю ладонь к влажной земле у ствола. Закрываю глаза. И вижу.

Его руку, сжимающую привой. Его кровь на каре. Его упрямую спину у камня.

Я не открываю глаз.

— Пусть ищут. Я.… не буду препятствовать.

Где-то в глубине, под моей ладонью, тонкие белые корешки начинают расползаться... и движутся на восток. К саду. К камню. К крови. К обещанию.

Наставница хмыкает. Уголок её губ приподнят в лёгкой усмешке, похожей скорее на уважение, чем на издёвку.

Я шепчу.

— Пусть ищет. Я... Не буду мешать, но дорога перед ним закрыта. Я не готова. Я не смыла ещё всю грязь с себя. Он не должен прикасаться к ней, не должен!

Наставница резко хватает моё запястье. Её пальцы сжимают как стальные когти. Глаза сверлят.

— Грязь? Ты думаешь, он не нюхал трупного тлена на полях после битв? Не стирал кровь невинных с перчаток, когда его солдаты грабили деревни? Император — не чистый бог. Он — палач, который строит трон на костях.

Она бросает мою руку и плевок попадает точно в корни сливы.

— Твоя грязь? Она детская игра. Ты выжила. А он... — её голос вдруг становится ледяным — ...он знает, что ты выжила. Чувствует каждый след пыток на твоей спине, как свой собственный.

Я отступаю к дереву. Ладони прижимаешь к каре. А он...

Стоит на краю запретной рощи. Там, где мои печати сплели барьер из снов о чужих рук. Он не пытается войти. Он скидывает плащ. Рубашку. Остается полуголым. Шрамы. Сотни. От мечей, стрел... и один — тонкий, белесый — над сердцем. От моего кинжала в прошлом.

Он кричит не в пространство. В боль. В ярость моих снов.

— Видишь? Я — сборник ран! Ты добавишь ещё одну? Или сотрёшь старые своим стыдом?!

Он делает шаг к шипам. Колючки впиваются в грудь. Кровоточат. Но он идёт. Медленно. Как тогда, когда принимал яд из моих рук. Голос сквозь стиснутые зубы.

— Грязь? Я утоплю в ней руки! Я вдохну твой бордель, как наркотик! Я пожру твой стыд, чтобы он больше не грыз тебя изнутри! Открой... дорогу. Или я прорвусь через ад твоих снов и вытащу тебя... грязную, сломанную... живую!

Наставница рядом со мной замерла. Её дыхание впервые сбилось. Она видит.

Барьер из кошмаров вздымается. Чёрные шипы растут, цепляются за его рёбра. А он...

Руки его впиваются в иллюзию. Рвут. Как шкуру зверя.

Он не волшебник. Он — ярость, воплощённая в плоти.

Наставница тихо, но с отблеском чего-то древнего в глазах.

— Он... не остановится. Он разорвёт твою защиту... и свою душу заодно. Останови его. Или прими.

Моя ладонь на стволе. Корни под землёй дергаются. Рвутся на восток. К нему. К его крови на шипах.

Дерево поёт. Старую песню. Про сад. Про кинжал. Про двоих, что похоронили друг друга... чтобы снова встретиться в грязи.

— Как его остановить Наставница? Он меня не слушает, идёт вопреки моим желаниям и просьбам.

Наставница вдруг бьёт меня по щеке. Не сильно. Но точно. Как высекают искру из кремня.

— Проснись! Он не идёт наперекор — он разрушает твои иллюзии! Ты думаешь, печати спасут? Они душат тебя саму!

Она хватает меня за подбородок, заставляя взглянуть туда, где он.

Плащ разорван. Грудь — кровавое месиво от шипов. Но он продолжает рвать барьер руками. Глаза горят безумием и  решимостью.

Наставница шипит мне в лицо.

— Хочешь остановить? Покажи ему грязь! Всю! Дай ему вдохнуть твой стыд! Пусть захлебнётся! Или... — её пальцы впиваются в моё плечо — ...пусть вытащит тебя за из этой ямы, как вытаскивают  утопающих из болот!

Она резко отпускает меня и швыряет под ноги тупой садовый нож. Тот, чем резали корни сливы.

— Выбери: или перерезать связь навсегда, перерубив корни дерева — и он истечёт кровью у твоего порога. Или... — она плюёт на лезвие — ...раскрой свою грязь как оружие. Вылези из укрытия. Стань перед ним голая в шрамах. И кричи, как кричала там, в борделе! Чтобы он услышал! Чтобы понял, что его ярость — ничто против твоего ада!

А он...

Он прорывает последний слой. Шипы вонзаются ему в горло. Кровь хлещет на сливовые ветки. Но он падает не вперёд, а на колени — прямо передо мной, хотя я невидима. Хрипит сквозь рану.

— Вижу... твои... следы... на песке...

Наставница толкает меня в спину.

— Решай! Убьешь его страхом? Или спасёшь... приняв?

Моя рука тянется к ножу. Лепесток сливы падает на лезвие, пачкаясь в грязи. Как вызов.

Я обрубаю все свои шипы, потому что не могу смотреть как он умирает.

— Вот я вся перед тобой со своим адом. Ты теперь видишь, видишь всё что со мной произошло там, в этом чёртовом борделе. Ты видишь, что они делали. И как мне спокойно смотреть в твои глаза после этого. Как разрешить прикоснуться ко мне, когда эти руки были везде. Как? Как забыть весь это ад?!

Он не отвечает сразу. Его глаза — не лед и не пламя теперь. Они поглощают. Мой стыд. Мой ад. Каждый синяк, каждый шрам, каждый вопль, который я подавляла, кусая подушку в борделе — всё это оседает в его зрачках, как чёрный песок.

Потом... он падает. Не от ран. От тяжести. От того, что я вложила в него. Руки его упираются в грязь. Спина согнута. Дрожит. Но голос... голос ровный. Глухой. Как удар колокола под землёй.

— Забыть? Ты... просишь меня забыть твою битву? Ту, где ты... не сдалась? Где ты выжила, чтобы сейчас стоять передо мной и кричать о своей грязи?

Он поднимает голову. Кровь с шеи течёт по ключице — прямо на шрам от моего кинжала в прошлом. Смешивается с грязью. Становится новой меткой.

— Нет. Ничего не забуду. Ни их руки. Ни твой укус в подушку. Ни сводню, что продала тебя за бутыль дешёвого вина. Это... твои знаки отличия. Твоя броня из выживания.

Он медленно, с хрустом сломанных рёбер, поднимается. Шаг. Ещё шаг. Останавливается в шаге от меня. Его дыхание — горячее, с хрипом — касается моего лба.

— Ты спрашиваешь... как я смею прикасаться?

Его рука — окровавленная, в грязи и шипах — медленно поднимается. Не к моей щеке. К своему лицу. Ногти впиваются в кожу над скулой — и рвут вниз. До челюсти. Кровь хлещет. Глубже, чем шипы. Это не рана. Это шрам. Намеренный. На всю жизнь.

— Вот как. Я отмечу себя. Твоим адом. Твоей грязью. Этот шрам... он будет кричать: «Я прикоснулся к ней! К той, что прошла огонь! И если её грязь — осквернение..., то я добровольно осквернён!

Он опускает руку. Кровь течёт по шее, смешиваясь с моими невидимыми слезами. Глаза не отпускают моих.

— А теперь... твой ход. Прикажи мне уйти..., и я уйду. Или... — он делает последний, невыносимо маленький шаг, сокращая дистанцию до нити — ...плюнь в мою кровь. Облей меня своим стыдом. Оттолкни. Или... разреши... остаться в твоём аду. Твоим демоном. Твоей тенью. Твоим сливовым деревом, что пустило корни в твоей грязи.

Тишина. Только хрип его лёгких и стук — то ли моего сердца, то ли корней сливы под ногами, что рвутся к его крови в земле. Он ждёт. Не дыша. Готовый принять любой приговор. Даже мой нож.