— Вот и Волга, — сказал товарищ Семенов, политрук второй роты.

Петр Котельников вышел на площадку вагона. Длинный, далеко растянувшийся, толкаемый двумя паровозами, поезд, везший дивизию на фронт, подходил к волжскому мосту. Хмурый день, мелкий дождь — осень 1941 года. Земля, раскинувшаяся перед Петром, была бугристая, пустая, холодная, покрытая снежными червоточинами. Проплывали избы со скворечниками на шестах, с перевернутыми лодками на дворах, рядом с телегами и санями. Мелькнул закрытый шлагбаум; лошаденка, запряженная в телегу, стояла перед ним, стараясь ухватить верхней губой листок с увядшей рябины. А женщина, сидевшая на телеге, дергала вожжей и выкрикивала что-то сердитое и короткое, вероятно:

— Стой! Тпру! Стой, чорт, тебе говорят!..

— А строгая дамочка! — одобрительно сказал командир отделения, сержант Перчаткин, стоявший к тамбуре.

Паровоз дал свисток и медленно, как бы нерешительно, вполз на мост. Внизу, сквозь стальной переплет моста, замелькали холодные, тяжелые, серые волны, баржи у берегов, черный буксир, тянувший нефтеналивной караван и, казалось, недвижно увязнувший посреди реки, в клубах отчаянного серого дыма.

«Вот скоро я и дома! — подумал радостно Петр. Он был из Москвы, окончил там среднюю школу, лейтенантские курсы и был после этого направлен в полк, квартировавший в Сибири, где и прослужил командиром роты три с половиной года. — Какая она теперь, Москва? Что-то на нашей Кропоткинской? Где Оля? Скорей бы, скорей! — нетерпеливо думал он, сердито глядя на медленно уплывающие пролеты моста. — Ну что за езда?»

— Перчаткин, в Москве бывал? — обратился он к сержанту.

— Да где мне? — изумленно ответил Перчаткин. — Я же еще молодой… Где мне?

— Женатый?

— Нет… Невеста есть.

— Хороша?

— А как же, — все более и более изумляясь, ответил Перчаткин, — невеста — и не хороша?.. Как же так?

Эшелон миновал волжский мост. Колеса, убыстряя ход, застучали на рельсовых стыках. Дождь усилился, сплошная седая пелена повисла над деревьями, ямами, рельсами, столбами, стушевывая далекую волнистую, изогнутую линию лесов. Тяжелая, сырая ворона пролетела над телеграфной проволокой, состязаясь с поездом в быстроте, каркнула и отстала. Внизу по дороге тянулись телеги, — возчики в брезентовых капюшонах, иные с рогожными мешками на головах. А дальше виднелись поля с пятнами раскинутых по холмам деревень, с коровами, укрывшимися от дождя в оврагах, с крохотными черными точками людей, перебегавших с винтовками в руках от ложбинки к ложбинке — шло обучение роты какой-то резервной части. Октябрь. Холодно, сыро; шумит дождь, постукивают колеса.

— Хорошо! — с удовольствием сказал Перчаткин.

Настала очередь изумиться Петру.

— Что хорошо?

— Земля хороша! — ответил Перчаткин. — Ишь, какое жнивье, урожай был богатый. Вот сколько ни едем, а все земля хороша! Считать, тысяч пять километров проехали, и всюду красиво…

— Что же тут красивого?

— А как же! — сказал горячо Перчаткин. — Леса да поля… Все ро́вно… И речки хорошие… Красота!

Вечером на небольшой станции повстречали первый эшелон с эвакуируемым из Москвы заводом. На платформе стояли засыпанные мокрым снегом станки — снег в том году был ранний, обильный. Громоздились тронувшиеся в дальний путь динамо-машины, прессы, двухгорбые и трехгорбые бугры каких-то стальных громадин, покрытых брезентом. За платформами следовали теплушки — в них размещались рабочие с семьями. Здесь сквозь щели дверей поблескивали огоньки, из самодельных труб валил черный, тяжелый, казалось, сырой, дым. Слышался детский плач и глухая, как осень, мелодия баюканья. Кто-то кричал:

— Санька! Где чайник, а? Куда чайник-то подевал? Это игрушка тебе, да? Пить хочется!

Бойцы обступили рабочих, одетых в замасленные спецовки, словно и здесь, в далеких снежных степях, на колесах, среди этих станков с их следами выломанного бетонного пола на стальных подошвах, продолжалась какая-то работа, какой-то производственный ритуал, как и там, на далеком опустевшем московском заводе. Слышались возгласы:

— Ну, как в Москве?

— Давно из Москвы?

— Где немцы?

Ответы сыпались со всех сторон. Молодая высокая девушка в синих байковых лыжных штанах и в берете звонко крикнула с платформы:

— Бейте немцев, бойцы! Не пускайте в Москву.

— А зачем их пускать? — отвечал один из бойцов, Зинялкин, весело и с удовольствием глядя на девушку. — Отобьем! Только, девчата, условие наперед: благодарность будет?

— Будет… Варежки свяжем, — сказала толстушка, стоявшая рядом с той, в синих штанах.

— Легко цените, — ответил сразу Зинялкин под общий смех. — Дело кровавое, поцелуя стоит.

Воинский эшелон тронулся, и Зинялкин, подпрыгивая на ходу за уплывающей ступенькой, кричал:

— Так как же? Условились?

— Условились, — смешливо и весело донеслось из черной осенней мглы.

Зинялкин вскочил на подножку, подтянулся, влез в теплушку, и долго еще смеялись и похлопывали его по плечу бойцы, вспоминая весь этот разговор: острый парень, как ерш, — его не подцепишь.

С утра встречные эшелоны с эвакуируемыми потекли нескончаемым потоком. Это были длинные эшелоны, столь же пестрые, разноцветные, как и их пассажиры. Двигались заводы, учреждения, исследовательские институты, академии, электростанции, автомобили, огромные, похожие на слонов, троллейбусы с их длинными черными, беспомощно болтающимися усами и с неснятыми табличками «№ 2 — Ржевский вокзал».

Некоторые эшелоны состояли из теплушек, другие из дачных вагонов, третьи из вагонов подмосковной электрички. Вести, рассказываемые пассажирами, были сбивчивы, опровергали друг друга, но становились все тревожней и тревожней. Говорили, что немцы взяли Можайск, подходили к Голицыну, но их отбили; потом выяснилось, что нет, не отбили, и немцы взяли Звенигород; затем утверждалось, что все же отбили, но Звенигород взят, и не только Звенигород, но и Клин и Солнечногорск, и вражеская разведка приблизилась к Химкам. На одной из станций, в очереди за кипятком, какой-то человек божился, что он только что из Москвы и что Москва вчера вечером занята немцами. Человека этого задержали, повели к коменданту, где выяснилось, что он из Орши, был у немцев, и немцы отпустили его для свидания с какими-то родственниками в Москве. Бородатый низкорослый тридцатилетний боец, приведший этого человека к коменданту, медленно и веско говорил, слушая рассказ:

— Шпион… как есть шпион…

Тот набросился на него:

— Кто шпион? Ах, ты!..

— Ты не ахай!.. Шпион!..

Человека арестовали.

А воинский эшелон все шел и шел на запад, изредка делая короткие остановки. Миновали Рязань. Вот и подмосковные дачи. Пустые платформы, заколоченные окна, голубые лодки, сиротливо покачивающиеся у безлюдных пристаней. На одной из платформ мороженщик, словно ненастоящий среди этой пустоты, словно извлеченный из чего-то давно минувшего, кричал:

— Эскимо! Шоколадное!

И все тот же боец, по фамилии Кройков, который заподозрил шпиона в человеке, рассказывавшем о занятии Москвы, снова хмуро и злобно сказал:

— Тоже, небось, шпион… Или так — дурак… Шиколад!.. Нашел время!

На глухой станции началась выгрузка дивизии. В холодной темноте — хотя было не больше семи часов вечера — выкатывались с платформ орудия, пулеметы, автомобили, выпрыгивали из теплушек и, построясь, отходили в ближний лесок бойцы. Здесь были вырыты землянки. Эти землянки были вроде как бы проходные: вновь прибывшие части занимали их не долее одной ночи, и глаз, привыкнув к темноте, отмечал неясные, случайные следы, как бы борозды от движения многих тысяч людей, ночевавших тут, куривших, чинивших шинели и гимнастерки, писавших письма, чистивших сапоги. Окурки в углу, банка из-под ваксы с нарисованным на крышке радостным человеком со щеткой в руках, три мелких монетки на столе, обломок карандаша, тряпка, газета и брошенный кем-то исписанный лиловыми чернилами листок, — видимо, черновик письма.

«Настя! Мы проехали пять тысяч километров, а потом еще много прошли и теперь идем бить врага штыком и пулей.

Настя! Ты думай обо мне, и пусть сынок помнит обо мне, а я как вернусь, заживем счастливой жизнью.

Настя! Скоро мы выгоним немцев и вернемся назад. Настя! Ты думай обо мне, как я думаю, о тебе. И пусть сынок помнит, как я его помню. А я как вернусь, будем жить счастливо…»

Разместив своих людей, лейтенант Петр Котельников отпросился у командира на несколько часов в Москву, к сестре. Попутный грузовик подвез его до заставы, и так, пересаживаясь с трамвая на трамвай, он добрался до Дворца Советов.

Город был темен и пуст. Сильно били зенитки, — в небе вспыхивали золотые острые звезды, но тревога не объявлялась. Днем прошел снег, и теперь на тротуарах и мостовых стояли лужи; пахло той холодной пронзительной снежной сыростью, в которой нет ни осени, ни зимы.

Посвечивая походным фонариком, Петр старательно обходил лужи, — сапоги на нем были мягкие, хромовые, те, что называют «жениховскими». Когда он подходил к знакомому переулку, в небе зажегся желто-оранжевый свет и где-то далеко, за Садовой, отчетливо выступили вдруг очерченные резкими тенями силуэты зданий: немецкий самолет сбросил осветительную ракету. Сильней загремели зенитки, отовсюду по направлению к ракете, повиснувшей в небе, как лампа, протянулись синие, зеленые, красные цепочки трассирующих пуль. Ракета погасла. Тревога попрежнему не объявлялась, — видимо, летал одиночный разведчик.

Петр свернул в переулок. Темно. «Цел ли дом?» — тревожно и нетерпеливо подумал он.

Дом был цел. В этом доме он жил десять лет, еще ребенком знал эти камни, ворота, дворы; после призыва в армию в его комнате поселилась сестра Оля, студентка первого курса.

Петр осветил фонариком темный ход, сразу почувствовал знакомый запах керосина, кошек, древней, лежалой пыли, борща и постучал в дверь. Никто не отвечал.

— Что за оказия? — пробормотал он.

Он постучал еще раз изо всех сил, даже задребезжали окна.

Послышались шаги. Незнакомый голос окликнул:

— Кто там?

— Свои.

— Кто свои?

— Свои, Котельников. Брат Ольги Сергеевны.

— Какой брат? У нее брата нет.

— Есть! Вот я ее брат.

— Нет у нее брата! Кавалеры есть, брата нет.

Петр сказал:

— Послушайте, я ее брат, командир, еду на фронт. Откройте.

— Нет ее, — сказал голос, — она уехала укрепления копать. Вот приедет, тогда приходите.

— Уехала, — произнес огорченно Петр. — Ах, чорт побери, незадача… Пустите, я ей письмо напишу.

— Нет, без нее нельзя.

— Да кто-нибудь есть из старых жильцов? — сердито крикнул Петр.

— Старых нет, одни новые… Старые эвакуировались.

Петр досадливо махнул рукой и начал спускаться вниз, когда дверь скрипнула и все тот же незнакомый голос окликнул:

— Послушайте, брат! Заходите!

Петр снова взошел по ступенькам. В коридоре горела синяя лампа. Петр подошел к знакомой двери. На двери висел замок.

— Ключа нет? — спросил Петр.

Опять начались препирательства. Петр доказывал, что он брат Ольги Сергеевны и, следовательно, имеет право войти в ее комнату, а жилец говорил:

— Да откуда я знаю, что вы брат? Кавалеров я видел, я брата не видел. Брата в природе не было.

Наконец, он сдался и вынес ключ. Петр вошел в комнату. Она показалась ему очень маленькой, тесной. Справа попрежнему стоял его, Петра, шкаф, а рядом с окном висело, как и пять лет назад, его зеркало. На столе виднелась шкатулка. Петр сел за стол и открыл шкатулку. Здесь была разная мелочь: катушка ниток, иголка, зубная щетка, пуговицы, два носовых платка, неразвернутая конфета, три фотографии. Первая фотография: Оля с каким-то юношей на лодке у Воробьевых гор; Оля — в легком летнем платье, в туфлях-босоножках. Надпись на обороте: «Август 1941 года. Оля и Миша». Вторая фотография: парк, скамейка, цветы; Оля и юноша. Надпись: «Август 1941 года. Оля и Миша». Третья фотография: театральная сцена, суфлерская будка, неестественные резкие очертания теней, дама и кавалер в мольеровских костюмах. Надпись: «Август 1941 года. Оля и Миша».

«Да кто такой этот Миша? — с недоброжелательством подумал Петр. — И при чем тут сцена? Да, да, — вспомнил он, — она писала, что хочет стать актрисой. Вот еще чепуха! Дочь Сергея Сидоровича Котельникова — и вдруг актриса! И кто такой этот Миша?»

Он обмакнул перо в чернильницу и написал на обороте одной из фотографий:

«Был у тебя и не застал. Еду на фронт. Теперь не скоро увидимся. Кто этот Миша? Целую тебя.

Вошел все тот же жилец и спросил:

— На фронт отправляетесь? Москву защищать?

— Да.

— Самое время. Немцы в Химках.

— Кто вам это сказал?

— Сегодня на рынке колхозница говорила.

— А вы не верьте! — сердито сказал Петр. — Мало ли что врут. Надо бороться, а не сплетни слушать! — вдруг бешено крикнул он. — Прощайте!

Он вышел на улицу. Жилец затворил дверь, потом вошел в комнату Оли и остановился около комода, на котором лежала шерстяная шаль. Эта шаль жильцу очень нравилась. Ему очень хотелось взять ее себе, но он боялся возвращения Оли. Он решил взять шаль, когда немцы возьмут Химки. Сегодня Химки как будто взяты? Но, может быть, на рынке брехали?! Брехали или не брехали? Он взял в руки шаль и погрузился в глубокое раздумье.