Я смотрю в белый потолок, пытаясь прийти в себя, что мне не удаётся. Мне это не удаётся который день, потому что я, кажется, и не живу вовсе. Погибший на моих глазах Сашка, наверное, унёс и меня вслед за собой. Что я творила? Как умудрилась приземлиться потом? Почему я в госпитале? Не понимаю…

Я лежу тут уже месяц, говорят, разбилась сильно на посадке. Зачем я вообще садилась? Почему не ушла вслед за Сашей? Неведомо мне это… Днём мозг фиксирует только факты: врач пришёл, врач ушёл, медсестра пришла, судно дала, поесть заставила, ушла… Живу я во сне. Там во сне есть Сашка. Он теперь ко мне во сне приходит. Там я живая, а тут мёртвая, мертвее не бывает. И я закрываю глаза, проваливаясь в сон.

— Ну что ты, маленькая, гробишь себя? — укоризненно спрашивает Сашка.

Мы с ним сидим на скамейке в каком-то парке, вокруг бушует лето… Сашка именно такой, каким я его запомнила в тот последний раз. Он обнимает меня и старается уговорить, а я прижимаюсь к нему и плачу. Просто плачу, и всё.

— У тебя вся жизнь впереди, — продолжает он меня уговаривать.

— Нет меня без тебя, — отвечаю я ему. — Совсем нет, понимаешь?

— Ох, малышка… — вздыхает он. — Давай тогда договоримся так: ты быстро выздоравливаешь, бьёшь гадин, сколько можешь, а потом мы встретимся.

— А как мы встретимся? — спрашиваю я его, не веря своим ушам.

— А вот будет тебе сюрприз, — улыбается он мне нежно-нежно и целует ещё, как только мой Сашка умеет. — Но только ты заканчивай умирать, хорошо? Ты ещё не за всех отомстила.

Вот тут он прав — я отомстила пока не за всех. И за Сашку ещё надо, а так как жить мне незачем, то ни одна гнида не уйдет. Этот разговор, пожалуй, возвращает мне не смысл жизни, нет. Он возвращает мне ненависть. По земле ходит много нелюдей, которых я не вбила ещё в землю. Значит, надо выздоравливать и вбивать! Так что, проснувшись, я, ещё чувствуя Сашкины руки, долго прихожу в себя, потому что размышляю, а мозг привычно фиксирует.

Доктор пришёл, чему-то удивился, покачал головой, ушёл. Медсестра покормила, подложила судно, ушла. Берия пришел… Что⁈ Я ошарашенно раскрываю глаза, думая, что у меня уже галлюцинации начались от горя, но у дверей я вижу товарищей Старинова, дядю Виталия и того, кем кого-то пугают ещё — у дверей сам Берия стоит и на меня смотрит, чему-то грустно улыбаясь.

Поправив наброшенный на плечи халат, всесильный нарком берёт стул и присаживается рядом с кроватью. У меня по-прежнему ощущение полной нереальности происходящего, потому что так не может быть. Ну кто я такая, чтобы сам Берия до меня снизошёл.

— Опять близкого потеряла, Ладушка наша, — вздыхает нарком, отчего я вздрагиваю. — А я пришёл сказать тебе «спасибо». Ты мало того, что убила матёрого зверя, но ещё и напугала гитлеровцев до мокрых штанов своим пилотированием, а в результате у нас есть доказательства и нет тысяч погибших.

— Это Сашка всё… — тихо отвечаю я, и это первые мои слова в госпитале. — Без него я бы…

— Всё знаю, всё, — опять вздыхает он. — И о снах твоих, и о том, что было, да и что будет. Тебе нужно летать, и ты будешь, хоть в истребители тебя больше не пустят. Но летать ты будешь, помяни моё слово.

Он выкладывает мне на одеяло две коробочки, папку какую-то, потом спрашивает, не нужно ли мне чего. А я прошу его сказать, почему всё так быстро поменялось. Лаврентий Палыч только улыбается, а потом подмигивает мне. Мы ещё немного разговариваем, потом меня с чем-то поздравляют и уходят, а я пытаюсь понять, что это было.

Спохватившись, открываю папку и плачу. Сашка бы порадовался, конечно, а я… Я просто плачу, потому что там две грамоты — на Сашку и на меня. Оценила Родина сотворённое нами высшими наградами, вот только зачем мне «звёздочка», если Сашки нет? Я просто не понимаю этого, пытаясь взять себя в руки. Мне очень надо взять себя в руки и начинать выздоравливать, ведь с мужем я встречусь, только когда добью последнюю гадину, он сам сказал! А чтобы бить гадин, я должна летать!

Интересно, почему ко мне пришёл Берия? Ну на мой вопрос он ответил, конечно, — он и был тем, кому сны снились, а энкаведе — единственная организация, которая могла именно что напугать, так что тут всё сходится, вот только награждение не очень соответствует. Впрочем, какое моё дело? Мне нужно выздороветь, потому что так Саша сказал. А то там фрицы по земле ходят да в небе летают, а это совсем уже непорядок.

Мне кажется, что врачи считают — меня из апатии награждение вывело. Я не буду их разочаровывать, пусть думают так, как им того хочется, у меня совсем другая задача. А ещё у Сашки во сне его звёздочка появляется на форме, что его удивляет, конечно, а меня радует. Только во сне я теперь могу побыть собой, только там улыбаюсь и живу всей душой, а вот проснувшись, встаю, занимаюсь гимнастикой и стремлюсь выздороветь любой ценой. Сашка прав: много гнид ещё по земле ходит.

Доктора удивляются моим успехам — не ожидали, что я так споро за дело возьмусь. Им меня даже притормаживать приходится, потому что я не реагирую на свою усталость, а это тоже не слишком хорошо. Ну а во сне…

— А когда мы встретимся, то обязательно на море поедем, — мечтаю я. — Мама меня в тридцать пятом в Крым возила… Я почти ничего и не помню уже, только запах.

— Будем купаться, — улыбается мне Сашка, — лежать на воде и смотреть в мирное небо.

— И ещё танцевать, — я вспоминаю тот самый вальс, прижимаясь к самому близкому моему человеку.

— И ещё танцевать, — соглашается он. — У тебя впереди непростой путь, Ладушка, но ты всегда помни, что в конце тебя жду я, хорошо?

— Договорились, — отвечаю я ему. — Поскорей бы восстановиться…

Я просыпаюсь и снова принимаюсь разрабатывать руки, ноги, ходить до обморока. Мне нужно поскорее восстановиться. О том, куда меня пошлют, я уже знаю — мне Сашка рассказал. Я сначала попробовала, конечно, поплакать, потому что после истребителя-то, но он говорит, что других вариантов вообще никаких нет, а летать я хочу. Да и товарищ Берия сказал, что буду, значит, вариант только один, поэтому я плакать и не стала. Какая разница, где бить фрицев, главное же бить?

Поэтому я соглашаюсь с Сашкой, что главное их бить, а У-2 я хорошо знаю, переучиваться на него не надо — хоть что-то… Теперь я просто обязана поскорее встать на ноги. Потому что в конце пути меня ждёт Сашка, он мне обещал. А я ему верю и всегда верила.

* * *

Сашка, конечно же, оказался прав. А вот военно-медицинская комиссия явно удивилась в полном составе. Они ожидали от меня возмущения, возможно, истерики, а я только кивнула, и всё. Хотя удивлённые лица определённо позабавили.

— Вы не будете возмущаться? — интересуется профессор с цепким взглядом.

— Приказы не обсуждают, — коротко отвечаю я, глядя прямо перед собой.

— Всё понятно, — кивает он. — Что же, тогда в добрый путь.

Автомобиль меня уже ждёт, это товарищи из энкаведе позаботились в качестве прощального подарка, так сказать. Меня назначили в полк «ночников», в котором мне и предстоит летать до самого конца, каким бы он ни был. Гнуть через колено меня не смогут вовсе не потому, что я лейтенант — накинули мне звание за «звёздочку», а именно из-за награды. Не принято у нас Героев СССР через колено гнуть, но и я наглеть не буду. Мне к Сашке надо, а между мной и им стоят нелюди, которых следует убить. Всех. Вот такая у меня нынче арифметика.

Автомобиль проезжает мимо старательно замаскированных самолётов, затормозив возле небольшого строения. Видимо, здесь у нас штаб. Я собираюсь с силами, вынимаю из машины чемодан со своими вещами и благодарю водителя.

— Удачи вам, товарищ лейтенант, — улыбается он мне на прощанье.

— К чёрту, — шучу я, возвращая улыбку.

Я держу себя в спокойном состоянии, хотя, конечно, обидно — из истребителей сюда. Но с медициной не поспоришь — переломало меня знатно, и в кабине истребителя я просто не выдержу перегрузок. Они-то хотели совсем списать, да не вышло у них, заступник у меня серьёзный сыскался, потому сюда и сослали. Ну это мне так санитарка одна хорошая очень объяснила. Мне-то и так всё понятно… Смертность в «ночниках», как у всех штурмовиков, потому нечего расстраиваться. Эх, Сашка, как же мне плохо без тебя.

Я вхожу в штаб, сразу поприветствовав сидящую прямо у входа девушку лет девятнадцати, то есть моих лет. Но она на внешние раздражители не реагирует — иконостас мой изучает. Я же понятливо улыбаюсь и иду туда, где и располагается везде и всегда командир. В каких я только штабах ни бывала, но путь к нему всегда был один и тот же. Ну вот, что я говорила?

— Лейтенант Евстигнеева! — представляюсь я, ну и дальше по уставу что положено.

— Здравствуй, Лада, — улыбается мне женщина с острым взглядом серых глаз. — Звонили о тебе с самого верха, да и слухами земля полнится. Добро пожаловать.

Разговаривает она со мной спокойно и как-то немного ласково, отчего слёзы даже просятся, но я, разумеется, их не пускаю, выясняя, какая машина моя, кто техник, ну и расписание. Хотя тут как раз понятно, потому что задач у нас может быть три — связь, разведка и работы непосредственно с гнидами. Но за линию фронта в одиночку меня никто не пустит, использовать как связистку не позволит совесть, потому остаётся только работа.

— Стрелком к тебе Машенька пойдёт, — в задумчивости говорит товарищ полковник. — Она тоже всех потеряла, но переносит тяжелее… Может…

— Я поняла, — киваю ей. — Где её найти?

Командир зовёт кого-то, просит привести Машеньку, причём именно так, отчего у меня в голове буквально сигнал тревоги загорается: если девушку все так зовут, то ситуация может быть не самой весёлой. Пока товарищ полковник выходит, я оглядываюсь. Ничего необычного — стол буквой Т, видимо, чтобы вместительнее быть, портрет вождя, несколько стульев, штора светомаскировки, и всё. Ничего больше, кроме серых стен.

— Вот это наша Машенька, — слышу я голос командира, отчего сразу же разворачиваюсь.

Действительно Машенька. Тоненькая девчушка лет шестнадцати на вид выглядит такой потерянной, что я не выдерживаю — делаю шаг к ней и обнимаю. Она замирает на мгновение в моих руках, а затем прижимается ко мне, сразу же начав плакать. Я же поступаю так же, как тётя Зина со мной себя вела, — глажу и не выпускаю из рук.

— Вот и хорошо, — вздыхает товарищ полковник. — Идите, девочки, вечером работа.

Мы «ночники», так что вечером действительно работа будет. Но пока я увожу Машеньку прочь из кабинета. Где можно разместиться, я уже знаю, но сначала мне нужно успокоить этого потерянного воробышка. Интересно, как она в своём возрасте сюда-то попала? Ведь восемнадцать же вроде должно быть? Ладно, это подождёт.

В коридоре девушка по-прежнему в себя прийти не может, но я уже вижу скамейку, на которую усаживаю Машеньку. Как её такую в бой тащить? Её нужно гладить, обнимать… Маму бы ей, да, видать, нет здесь мам, значит, я согрею. Я знаю, как это должно быть, ведь на себе уже испытала.

— Ну что, полегче маленькой? — как когда-то мама Лида, спрашиваю я её, обращаясь словно к совершенной малышке.

— Спасибо… — шепчет она мне. — А ты меня не прогонишь?

— Конечно нет, Машенька, — ласково говорю ей я, как когда-то отвечали на этот вопрос и маленькой девочке Ладе. — Мы теперь всегда вместе. Хочешь, сестрёнкой будешь?

— Сестрёнкой? — она заглядывает мне в глаза, будто ищет там подтверждение, и наконец кивает. — Очень…

— Ну вот сейчас к комиссару пойдём… — я понимаю, что где замполит тут обретается, как раз и не знаю. — Товарищ старшина! — зову я ту, что сидит уже неподалёку. — Замполит у вас где?

— А вам зачем? — удивляется девушка со старшинскими петлицами.

— Ну как зачем, — хмыкаю я. — Сестрёнку вот оформить правильно надо.

На меня смотрят две пары очень удивлённых глаз. Ну Машенька ладно, с ней понятно всё, а вторая-то чего? Не знала, что ли, что так можно? Странные они такие. Можно в нашей стране всё, что не запрещено, а что запрещено — написано в уставе да в наших советских законах. Так вот девочку усестрить вполне можно, потому что запретов нет. А раз нет запретов…

Ошарашенная старшина проводит меня к замполиту, оказавшемуся мужчиной. Мне его сразу становится очень жалко — один в таком цветнике, вот ему сложно, наверное. Правда, он вряд ли выбирал… Эх, навесит на меня сейчас общественную работу, учитывая, как он на ордена мои смотрит. Ладно, мне девчатам о работе рассказать несложно совсем, да и о том, почему мы работаем именно так. Я знаю, что нужно им рассказать так, чтобы они проклятых фрицев после того зубами рвали. Я же комсомолка!

Услышав суть моей просьбы, комиссар улыбаться начинает — понял, значит, поэтому очень быстро всё оформляет, и выходит Машенька от него уже Евстигнеевой, потому что фамилию сменить тоже захотела, на мою, значит. Видел бы Сашка… Считай, ребёночком обзавелись. Очень уж она потерянная, будто…