Неделю спустя…
Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я считаю каждую секунду. Слушаю оглушающую тишину внутри. Стою перед зеркалом в своей комнате в особняке Мурада. На мне простое черное платье. В нем я хороню Клима.
Дрожащими пальцами накрываю еще плоский живот. Там тишина. Но я знаю. Шестым чувством, тем, что осталось от связи с ним, чувствую крошечную искру. Его искру. Малыш Уолса. Наследник моего волка, которого больше нет.
Душу вынули и сожгли в том аду. Осталась лишь оболочка.
Дверь тихо открывается. В отражении появляется Мурад. Его лицо осунулось, в глазах знакомая ему одному боль. Но он держится. Всегда держится.
На нем черный костюм.
Мужчина подходит сзади, его сильные руки обвивают меня, а ладони накрывают мои на животе. Тепло. Единственное, что я могу чувствовать.
— Все готово, моя девочка, — хрипло шепчет. — Поедем.
Бездушно киваю. Мне все равно.
— У Клима был для тебя сюрприз, — вдруг говорит Мурад, целуя меня в макушку. — Он хотел сам его вручить, но… не успел.
Но во мне нет ничего: ни любопытства, ни надежды. Просто констатация факта. Уолс мертв. Его сюрпризы уже не имеют значения.
Мурад ведет меня к машине, усаживает на сиденье. Смотрю в окно на проплывающие мимо улицы. Город живет, а мое сердце бьется в два раза медленнее.
Машина останавливается не у кладбища. Я медленно перевожу взгляд. И сердце, которое, казалось, заледенело, делает один тяжелый, болезненный удар. Особняк Чикиных. Мой дом. Тот, что я покинула, спасаясь от мачехи.
У парадного входа нас встречает Мартынов. Тот самый, что на фуршете предлагал мне брак и цитировал характеристики красного вина.
— Яна, — голос звучит непривычно мягко, без привычной слащавости. — Прими мои самые искренние соболезнования. Клим был… уникальным человеком. И он оставил для тебя кое-что.
Я молча киваю. Мне плевать.
Мы заходим внутрь. Пахнет пылью и забвением. Мартынов ведет нас в кабинет отца. Берет со стола плотную папку. Потом направляется к потайной двери, ведущей в подвал. Я никогда тут не была. Папа оберегал меня от этой части своей жизни.
Все равно. Плевать. Ничего не менятся.
В подвале темно, но не сыро. Больше похоже на бункер. Одна из дверей открыта. Мартынов жестом приглашает войти.
И я вижу ее.
Ксюха. Моя мачеха. Сидит на стуле, прикованная к нему наручниками. Выглядит ужасно: изможденная, грязная, в глазах животный ужас. Увидев меня, она издает нечленораздельный хрип.
Мартынов вкладывает папку мне в руки. А потом протягивает пистолет. Холодный, тяжелый.
— По наводке Уолса мы взяли ее, как только самолет приземлился в Шереметьево, — говорит Мартынов. — Она твоя. Суд или… правосудие по-нашему. Выбор за тобой.
Я смотрю на оружие. Оно лежит на моей ладони, и по телу разливается волна тошноты. Отвращения. К этому железу. К этой грязи. К этому миру, который забрал у меня всех.
Резко отбрасываю пистолет. Он с грохотом падает на бетонный пол.
— Сдайте ее в полицию, — говорю, и мой голос звучит плоским безжизненным эхом. — Пусть разбираются.
Открываю папку. Документы. Признания. Подписи. Фотографии. Все, что доказывает: Ксюха намеренно довела отца до инфаркта. И ей помогал некий «таинственный благодетель». Я не сомневаюсь ни на секунду, что это Женька. Он опутывал нас паутиной со всех сторон.
— Теперь все законные активы и бизнес твоего отца принадлежат тебе, Яна, — говорит Мартынов. — И… не совсем законные. Я могу помочь от них избавиться, перевести в легальное поле. У меня подготовлены все документы.
Листаю бумаги. Вижу суммы, схемы, названия. Криминальное наследство папы. То, что в итоге его и погубило.
— Заберите, — говорю, отдавая Евгению папку с «нелегалом». — Все, что вне закона, я передаю вам. Мне это не нужно. Оформляйте на себя.
Мартынов смотрит на меня с нескрываемым удивлением, потом медленно кивает. Я разворачиваюсь и ухожу. Мне нечего здесь делать.
Мурад тенью следует за мной.
Похороны. Настоящие. Гроб закрытый. Взрыв, говорят, был такой силы, что… не на что смотреть.
Стою под холодным дождем. Рядом Мурад с зонтом. Теперь он — моя единственная опора.
Мартынов тоже здесь. Несколько угрюмых мужчин из команды Уолса. Багира нет, он охраняет Мадину в безопасном месте.
Священник говорит какие-то слова. Они долетают до меня обрывками.
Я смотрю на этот полированный черный ящик и не верю. Не может быть, чтобы он был там. Чтобы этого дикого, яростного, моего мужчины не стало.
Боль накатывает волной, такая острая, что подкашиваются ноги. Мурад чувствует это, крепче прижимает меня к себе.
— Держись, Янка, — шепчет он. — Почти все.
И я держусь. До конца. Пока гроб не опускают в сырую землю. Пока на свежий холмик не летят первые комья глины.
В машине откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. Я полностью опустошена, даже плакать не могу. Кажется, все слезы истратила в больнице, когда очнулась и узнала, что тот, кого я любила, сгинул в огненном аду.
— Спасибо, — тихо говорю Мураду. — Без тебя я бы… не справилась.
Горцев не отвечает, просто сжимает мою руку.
И вдруг я ловлю себя на мысли. Мурад скорбит. Я вижу это по напряженному лицу и тени в его глазах.
Но не так, как я. Не так, как будто у него вырвали часть души.
И мне становится больно и обидно. Как будто он предает память о Климе своим напускным спокойствием.
— Ты не особо страдаешь, — вырывается у меня, и тут же ненавижу себя за эти слова.
Мурад тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.
— Яна… я привык к потерям. Слишком привык. Но это не значит, что мне не больно. Просто я научился с этим жить. И мне жаль, что не могу дать тебе больше сейчас. Но я наверстаю. Увезу тебя отсюда. На острова. Там солнце, море, покой. Тебе это нужно. И… — его взгляд опускается на мой живот, — ему.
Я смотрю на Мурада. На моего любимого мужчину. На того, кто остался и держит меня на плаву. Впервые за всю эту бесконечную неделю во мне шевелится что-то, отдаленно напоминающее надежду.
Поездка? Или бегство? Шанс начать дышать снова.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Поедем.
Вечером мы лежим в его постели. Я в одной из огромных футболок Мурада, он в спортивных штатах. Его большая рука лежит на моем животе.
Никакого секса. Никаких страстей. Только тепло.
Тепло двух потерянных душ, нашедших друг в друге причал в кромешном аду.
— Он бы одобрил, — вдруг тихо говорит Мурад в темноте. — Знаешь? Одобрил бы нашего малыша. Был бы чертовски счастлив.
Слеза, первая за много дней, горячая и соленая, скатывается по щеке и впитывается в ткань его футболки. Прижимаюсь к его груди, слушая ровный стук сердца.
— Я знаю, — шепчу я. — Знаю.
И засыпаю. С мыслью, что завтра, возможно, будет не так больно…