Осматриваюсь.
Ни фундамента, ни печной трубы. Только неровности рельефа да куски обугленных бревен, почти сгнившие в земле.
Я медленно иду по невидимым комнатам. Стараюсь не спускать с цепи эмоции, они сейчас ничего не изменят.
Вот здесь была кухня. Мама готовила там оладьи. Вот зал. Мы с Женькой дурачились на ковре. А вот… вот ее комната.
Я останавливаюсь. Дышу тяжело. Воздух пахнет прелью, влажной землей и… памятью. Горькой, как пепел. Черт! Кажется, в уголках глаз собирается непростительная влага. Смахиваю одним быстрым, резким движением.
Начинаю методичный осмотр. Иду по периметру, пинаю ногой комья земли, разгребаю траву. Ничего. Только ржавая консервная банка, осколок бутылки.
Спускаюсь в то, что осталось от подвала. Своды обрушились, вход завален мусором и землей. Пролезаю внутрь, чувствуя, как холодная сырость проникает под кожу. Темно, пахнет грибком и тлением.
Включаю фонарик на телефоне. Лучик выхватывает из мрака груду кирпичей, сгнившее одеяло, остов какого-то ящика. И вдруг… что-то другое. Что-то маленькое, темное, заляпанное грязью, но… целое.
Подхожу ближе, наклоняюсь. Сердце замирает.
Плюшевый мишка. Старый, потрепанный. Один стеклянный глаз выбит, мех выцвел и слипся, но он цел. Пролежал здесь все эти годы. Мишка Женьки. Тот самый, с которым он не расставался. Он спал с ним, ел, смотрел мультики.
Я ему его подарил на какой-то праздник. Уже даже не помню, какой…
Медленно, почти боясь, протягиваю руку и поднимаю его. Легкий, словно пустота. Ничто, оставшееся в моей душе вместо теплых воспоминаний о детстве. От него пахнет пылью и смертью.
И что-то во мне трескается. Тот ледяной панцирь, что ковал более двадцати лет, вдруг дает сбой. Из груди вырывается сдавленный звук, не то стон, не то рычание. Глаза застилает влажная пелена.
Я сжимаю этого несчастного, искалеченного мишку в руке, и по щеке катится предательская, горячая слеза. Быстро смахиваю ее тыльной стороной ладони, стискиваю зубы.
Слабость. Нельзя! Никогда!
Но она здесь, в этом проклятом месте, она вылезает наружу.
Боль.
Тоска по маме. По брату.
По тому мальчишке, которым я был. По всем тем годам, что прожил в уверенности, что я — монстр, порождение этого ублюдка Руслана Волкова. Что во мне ничего человеческого не осталось.
Блядь, да я даже кличку Уолс взял, чтобы не иметь ничего общего с его поганой фамилией! Даже после смерти он постоянно отравляет мою душу. Потому что я сам никак не могу его отпустить.
Простить.
А письмо… Оно доказывает, что я ошибался. Кто-то знает. Кто-то следит. Кто-то играет со мной, как кошка с мышкой. И этот кто-то… он знает про маму. Знает про ее убийство.
И скорее всего…
Знает о Яне…
Боже, Яна! Ее голубые глаза, упрямый подбородок, дурацкие слова о любви. Ее тепло, которое растапливает лед внутри меня. Бесстрашие, с которым она бросилась на защиту Мурада.
Ее сила.
Мне нужно к ней. Прямо сейчас. Не для того, чтобы защищать или владеть. А для того, чтобы… рассказать.
Все.
Про отца.
Про этот подвал.
Про ту неделю.
Про этого долбаного мишку.
Про всю ту грязь, что во мне. Посмотреть в ее глаза и увидеть там… что? Ужас? Отвращение? Или… принятие?
Чтобы она приняла.
Чтобы я сам наконец-то… принял.
Да, я сделал это. Я убил своего отца. Холодно и расчетливо. И да, во мне есть эта тьма.
Но есть и что-то еще.
Что-то, что заставляет меня хранить это письмо у сердца. Тянет сюда, в этот сгоревший дом.
То, что заставляет меня хотеть быть с моей принцессой. Ведь я принял условия. И теперь мы трое — единое целое.
Я резко разворачиваюсь и выбираюсь из подвала, сжимая в кармане игрушку. Сажусь в машину, завожу мотор. Педаль в пол. Я мчусь обратно, в город, в больницу.
К ней.
Сердце колотится, в висках стучит одна мысль: «Яна. Должен добраться до Яны».
Примерно на полпути звонит телефон. Смотрю на экран — мой хакер. Включаю громкую связь.
— Говори, — бросаю, не сбавляя скорости.
— Босс, — его голос возбужден, послышался стук клавиатуры. — Вы были правы. Нашел кое-что на камерах с соседней улицы. За час до взрыва мимо особняка Горцева проехало такси. Остановилось в двух кварталах. Вышел пассажир. Мужик в кепке, в обычной куртке, с дипломатом. Лица не видно. Но…
Он делает паузу для драматизма. Мне хочется проехать через трубку и встряхнуть его.
— Но что? — рычу я.
— Но он пошел не к дому. Он свернул в переулок и… исчез. Больше его ни одна камера не уловила. Как сквозь землю провалился. Чистейшая работа, босс. Профи. И еще одна деталь…
— Какая? — сжимаю руль.
— Такси, которое его привезло… оно было заказано через приложение, оплачено наличными. Но диспетчерская записала звонок. Мужик с сильным восточным акцентом. Говорил на ломаном русском. Просил подъехать точно по времени.
Восточный акцент. Газали? Или его люди?
— Присылай все данные по такси и остальному на мою зашифрованную почту. И продолжай копать. Ищи связь между этим такси и нашим «электриком» или «риэлтором».
— Уже ищу, босс.
— Молодец. И не спались. — Обрываю соединение.
Восточный акцент. Отец Мурада? Газали?
А письмо от матери? Взрыв?
Все это звенья одной цепи. И я чувствую, что нас в это втянули давно. Очень давно.
Но сейчас это не главное. Главное — она. Яна. И он. Мурад. Все остальное подождет.
Я жму на газ…