Суббота, 16 сентября, день

Я не знала, что Алиса попытается покончить с собой. Раз – и все полетело по…

Перед первым уроком я оказалась возле Кофемании вдвоем с Лизой. В этом чувствовался какой-то злой умысел, хотя я хоть убей не могла придумать, какой.

– Между нами ничего не было, – сказала мне Лиза.

Она была собранна и явно готовилась к моим расспросам. Я совсем не знала, о чем ее спрашивать.

– Не нужно мне было ее звать, – сказала я.

Вот это была правда, с которой не поспоришь. Что бы там у них ни случилось, все обошлось бы, если бы я не позвала Алису на вписку.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Лиза. – Знаешь, я могу тебе все объяснить.

– Да? – спросила я.

– Да, – сказала Лиза, – только обещай меня не осуждать.

– Обещаю, – сказала я. – Ты же знаешь, я на твоей стороне.

Лиза криво улыбнулась:

– В общем, мы поехали ко мне в воскресенье.

– Я так и поняла, – сказала я.

– Прости, просто меня очень выбесил Юра и мне хотелось уехать, – сказала Лиза.

– Ничего, – сказала я, – бывает.

– Ну, в общем, мы приехали ко мне, еще выпили, – Лиза оперлась о стену, выставила вперед левую ногу: ее обыкновенная лекторская поза, – и Алиса стала мне рассказывать, какие у нее сложные отношения с отцом, и о том, что он не дает ей заниматься рисованием. И…

Лиза вздохнула, опустила голову.

– Я сказала ей, что нужно честно поговорить с отцом и сказать ему, что он неправ, – сказала она наконец. – Я ее уговорила сказать ему все, что она думает.

– Я не понимаю, в чем ты виновата, – сказала я.

– Она сначала не была уверена, что это хорошая идея. А я продолжала ее уговаривать. Потом мы пошли спать, на следующий день сходили вместе в кино и стали переписываться. В понедельник она сказала, что решилась поговорить с отцом, – сказала Лиза.

– Это было как раз перед тем как?.. – спросила я.

– Да. Алиса пошла с ним поговорить, а потом написала, что он ушел из дома, – сказала Лиза. – Она думала, что он вернется, а он…

– Ты ни в чем не виновата, – сказала я.

Не потому, что посчитала, что семнадцатилетняя девочка не может отвечать за поведение взрослого мужика, а потому, что я ей просто не поверила. Почему она вдруг решила сходить с Алисой в кино? И почему Алисин отец ушел из дома из-за такой фигни? Алиса всегда хорошо рисовала – каким дегенератом надо быть, чтобы ей это запрещать? Нет, что-то решительно не сходилось.

Я не люблю чувства беспомощности. Я могла бы сказать Лизе: «Ты врешь», но понимала, что она легко отметет любые мои обвинения. Оставалось только написать Алисе и попытаться разобраться в происходящем. Вот только достать телефон при Лизе было невозможно, потому что она бы сразу поняла, что я ей не поверила.

– Чувствую себя ужасно, – сказала Лиза.

– Все обойдется, – сказала я, – только лучше тебе с Алисой больше не разговаривать.

– Да, я понимаю, – сказала Лиза. – Спасибо тебе за поддержку.

Телефон жег карман даже сильнее, чем вчера, когда я по глупости включила его на секунду, входя с мамой в квартиру.

– Чаю? – спросила мама.

– Давай, – сказала я глухо, поворачивая экран так, чтобы она не могла его увидеть, но не решаясь нажать на кнопку выключения, – перед моими глазами белела грудь Маруси с бордовым, будто бы подкрашенным помадой соском.

Я не возбудилась в том смысле, который наверняка представляла себе Маруся: мои трусы остались совершенно сухими, дыхание не сбилось, сердцебиение осталось прежним. Но ощущение власти было невероятным.

И вот теперь, когда я стояла рядом с Лизой в душной от сигаретного дыма подворотне, мне снова захотелось этого чувства контроля. Мое, я. Я хотела, чтобы все было как мне удобно. Я хотела, чтобы Алиса не резалась, а Лиза не скрывала от меня своего преступления, в чем бы оно ни состояло.

«Еще. Хочу еще, сейчас», – написала я Марусе. Мое лицо в зеркальной дверце шкафа чуть исказилось.

Она ответила почти сразу: «Хорошо, Таня, секунду». Я представила себе Марусю, целующую мои щиколотки, и даже дернулась. Это ведь, наверное, щекотно.

Лиза облизала губы, закурила новую сигарету. Нам пора было идти на уроки.

Когда я вошла в кабинет Георгия Александровича, оказалось, что из двадцати девяти человек, которые учились в нашем классе, на математику пришли всего восемь. На подоконнике качал ногой Саша, и я тут же направилась к нему:

– Где все?

Я редко оказывалась в ситуациях, где кто-то другой понимает происходящее в нашем классе лучше меня. В такие моменты важно сразу найти кого-то, кто может все объяснить.

– Про всех не знаю, – сказал Саша, сдвигаясь, чтобы я могла тоже забраться на подоконник, – но Миру, например, мама в школу не пустила.

– Почему? – спросила я.

– Испугалась, что самоубийство – это заразно, – сказал Саша. – Остальные, я думаю, просто решили прогулять, раз есть повод.

Эпидемия прогулов поразила наш класс еще в прошлом году, но только теперь это стало настоящей проблемой. На физкультуру приходило от силы пять-шесть человек. На уроках физики я пару раз оказывалась одна. Учителя, давно работавшие в школе, ничего не предпринимали, зная, что повлиять на десятиклассников невозможно. Только на уроках Вероники Константиновны и Георгия Александровича еще соблюдалась какая-то дисциплина. Теперь пал и этот бастион несвободы.

Между тем прозвенел звонок, и мы с Сашей нехотя слезли с подоконника.

– Аны, кажется, не будет, – сказала я. – Хочешь со мной сесть?

– Давай, – сказал Саша, – хоть поболтаем.

Пока он ходил за своим рюкзаком, который лежал на стуле возле дверей, я думала о только что произнесенном «хоть поболтаем». В этой фразе прозвучало какое-то сожаление, которое мне очень не понравилось.

– Тебе кажется, что мы мало общаемся? – спросила я, когда Саша сел за парту рядом со мной.

– Что? – переспросил он. – Нет, ну то есть мы сейчас, конечно, меньше общаемся, чем раньше.

– Ты уже второй человек, – сказала я, – который говорит мне, что я стала меньше общаться со своими друзьями.

Я не стала добавлять, что первым была моя мама.

– Все взрослеют, – сказал Саша.

Еще год назад мне бы захотелось его ударить за такое «философствование», но теперь я уже понимала, что это не снобизм, а совершенно серьезные размышления.

…– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Саша уже собирался ответить, когда дверь распахнулась и в класс вошел Георгий Александрович. Он замер на пороге и оглядел полупустой класс. Я с удивлением заметила, что Лиза, которая, как я думала, уже должна быть в классе, стояла у него за спиной.

…– Сейчас… – начал Саша тихо, но Георгий Александрович его перебил:

– Саша, сядь на первую парту. Лиза, садись.

…Лиза послушно прошла ко мне за спину и села за последнюю парту. Георгий Александрович выглядел раздраженным. Он подошел к учительскому столу, распахнул журнал.

– Где все? – спросил Георгий Александрович у Саши, который оказался у него под самым носом.

– Не знаю, – сказал Саша.

– Что-то случилось? – спросил Георгий Александрович. – Концерт Фэйса-Гнойного? Митинг Навального?

– Я не знаю, – повторил Саша.

– Узнай, – сказал Георгий Александрович. – У вас же есть чат класса ВКонтакте? Воспользуйся своим телефоном и напиши: «Где все?» – сможешь?

– Хорошо, – сказал Саша, хотя никакого чата у нашего класса не было.

Была беседа «10А, умники и умницы», но в ней состояло меньше половины наших одноклассников. Саша достал телефон и принялся лихорадочно что-то набирать. Я незаметно заглянула в собственный ВКонтакте и увидела его сообщение в беседе: «ГА рвет и мечет, где все?»

– Ну что? – спросил Георгий Александрович. – Отвечают? Мы подождем.

Он сел на край своего стола и сложил руки на коленях. Если бы его морда была пошире, то получился бы вылитый Петр I, допрашивающий царевича Алексея.

– Пока никто не ответил, – честно сказал Саша.

– Давай сюда телефон, – сказал Георгий Александрович, – так я сразу увижу, когда кто-нибудь напишет, и не буду переживать из-за их отсутствия.

Он забрал у Саши телефон и положил его на край стола. Саша замер от испуга, потому что последнее сообщение (Юрино) перед его просьбой было таким: «Блеать, кто-нибудь может сказать ГА, что я больше его блядскую домашку делать не буду?»

Я быстро набрала в беседе:

«Чуваки,

Не круто.

Идите в школу!» Теперь Юрино сообщение оказалась в самом верху экрана.

Вдруг ответила Мира: «Меня мама не пустила из-за Алисы».

Сашин телефон на столе предательски завибрировал. Георгий Александрович коротко глянул на мигнувший экран и вдруг будто пробудился ото сна. Его лицо исказилось какой-то новой, ранее не испытанной нами злобой.

– А почему ты пришел в школу, Саша? – спросил он.

– Я… – Саша, кажется, потерял дар речи.

– Ты, – сказал Георгий Александрович. – Ты знал, что Алиса что-то себе порезала?

– Д-да, – я понимала, что Саша сейчас заплачет, и не могла ничего поделать.

– А почему ты решил прийти в школу? – спросил Георгий Александрович.

Он встал и прошелся до двери, будто собираясь сбежать из класса. Я понимала, что надеяться на это глупо, но все равно надеялась.

– А остальные? – спросил Георгий Александрович. – Вы почему пришли? Ведь такой повод, такая важная проблема.

Класс молчал. Вдруг Саша вскочил, схватил со стола телефон и выбежал из класса.

– Можешь не возвращаться, – сказал ему в спину Георгий Александрович. – Не будьте дураками и дурами. Вы уже взрослые и можете вести себя по-взрослому.

Я хотела провалиться под землю от стыда. Не потому, что Саша сделал что-то неправильное, а потому, что Георгий Александрович позволил себе так с ним разговаривать. У доски уже начала происходить математика, но я просто отключила мозг и не думала ни о чем до самого конца урока. От одного взгляда на Георгия Александровича к горлу подступала тошнота.

После урока я нашла Сашу, который так и не вернулся в класс. Он отрешенно прохаживался по подвалу, в котором у нас обычно проходили уроки МХК.

– Он мудак, не обращай внимания, – сказала я, подходя и обнимая его за плечи.

– Я знаю, – сказал Саша. Он не смотрел мне в глаза и пытался прикрыть лицо рукавом. – Я уже в порядке.

– Забудь, короче, – сказала я.

– Забуду.

Саша повернулся ко мне. Глаза у него были заплаканные, но в целом выглядел он неплохо. И конечно, он очень красиво покраснел. Я на мгновение закрыла глаза, думая, что сейчас был бы отличный момент для поцелуя, но Саша моментом не воспользовался.

– Ты собиралась рассказать про встречу с Аной, – сказал он, произнося слово «встречу» так, что я сразу поняла, что он имеет в виду что-то гораздо большее.

– Успешно, – сказала я. – Очень успешно.

– Насколько? – Саша оживился, от его расстройства не осталось и следа.

– Сегодня опять пойдем гулять, – сказала я.

– Ух, это отлично, – Саша сжал мое плечо. – У тебя все получится.

– Спасибо, – сказала я. – Ты пойдешь на вторую математику?

– У меня есть выбор? – Саша снова помрачнел.

– Мне кажется, что ГА уже и сам понял, что зашел слишком далеко, поэтому вряд ли будет еще взрываться, – сказала я.

– Хорошо, пошли, – сказал Саша. – Перетерпим.

Остальные уроки прошли в тумане. Я что-то решала и с кем-то разговаривала, но все мои мысли текли по двум непересекающимся каналам. Во-первых, я думала об Ане, а во-вторых, о книге «Письма до полуночи», которая ждала меня дома. Вчера я так и не решилась ее открыть.

Когда уроки наконец кончились, я поднялась на третий этаж и заперлась в женском туалете, который прятался в торце одного из коридоров. Ходили сюда редко, из-за того что тут была только одна кабинка. Мне же хотелось немного отдохнуть от людей.

До встречи с Аной оставалось полтора часа – достаточно времени для того, чтобы несколько раз накраситься. Со стороны это может показаться отклонением – в стрессовых ситуациях заниматься макияжем, но для меня пудра, помада и т. п. имеют очень приземленный смысл – занимают руки на то время, пока голова перерабатывает мысли. Можно еще играть в телефон (Bejeweled, Angry Birds, Poggle, Tinder) или целоваться. Если этого не сделать, то сосредоточиться на проблеме не удастся – внимание все время будет куда-то ускользать.

Представить себе, что Алиса могла порезать руки из-за смерти своего отца, было несложно. Тем не менее в этой истории было несколько факторов, которые не давали мне принять эту версию как единственную верную. Перед тем как попытаться покончить с собой, Алиса выложила на стену ВКонтакте картинку с квадратом, который был очень похож на квадрат из фильма «СТАККАТО». А это, по всей видимости, был именно тот фильм, на который она сходила вместе с Лизой. То есть можно было предположить, что квадрат был нарисован специально для Лизы и указывал на что-то, что произошло между ними в кинотеатре.

Значит, что бы ни произошло, оно наверняка выходило за рамки обычных ссор и скандалов. Но что? Но что?

Я понимала, что нужно написать Алисе. Нужно ей позвонить.

Я достала телефон и увидела в строке уведомлений костерок Тиндер – мне ответила Соня. Вместо того чтобы читать ее сообщение, я зашла ВКонтакте и написала Алисе: «Алиса, я не знаю, что именно случилось у тебя в воскресенье, но поверь мне, я не хотела, чтобы тебе было плохо. Я надеюсь, что сейчас ты чувствуешь себя лучше. Я знаю, что ты можешь не хотеть со мной разговаривать, и это не страшно. Просто знай, что я желаю тебе скорого выздоровления, и, если я могу тебе как-то помочь – пожалуйста, пожалуйста обратись ко мне в любое время». Чуть поразмыслив, я добавила к сообщению свой телефонный номер. Алиса походила на человека, который может предпочесть звонок сообщению.

Потом я все-таки открыла Тиндер.

«Идем, – написала Соня. – Восемь часов, Чистые пруды. Прихвати запасные трусики».

«Обязательно», – ответила я, стараясь не вдумываться в ее сообщение. Мой внутренний возраст в Тиндере – двенадцать-тринадцать лет. Я могла вообще не думать о том, с кем и как разговариваю.

Я отвлеклась от мыслей о знакомых и уставилась на свое отражение в мутном стекле. Зеркало в туалете было овальное, с неуместно широким ободом. Из туалетной мглы на меня смотрел гоблин – когда я расстраивалась, собственное лицо иногда вызывало у меня жгучую ненависть. Это нормально. Я повела плечами и увидела, что гоблин в отражении сделал так же. Обнажилась его острая ключица – как так? Я встряхнулась, и гоблин пропал. Я себя люблю.

Картинка не складывалась. Между Лизой и Алисой не могло произойти что-то настолько страшное. Меня зазнобило – я представила себе бритвенное лезвие, скользящее туда-сюда по моему запястью. Кровь, жидкая и горячая, хлестала на разбитый край раковины и плиточный пол. Раз, раз, узкие красные линии, словно нити, изгибы на дешевой бумаге для оригами, в которых краска облупливается и ломается. Кости и мышцы, с громкими хлопками лопаются сухожилия, повисают, как оборванные компьютерные провода. Раз, раз, я поняла, что руки больше меня не слушаются. У меня нет пальцев, нет запястий. Только по животу стекает кровь, видимо, я прижала порезанные, несуществующие руки к груди.

В зеркале —

мое лицо.

Настоящее,

не гоблинское. Глаза, которые кажутся очень большими из-за теней (и кругов). Я дрожала, обнимала себя своими чистыми, непорчеными руками. Сзади раздался стук, и кто-то попытался открыть дверь в туалетную кабинку.

– Занято, – сказала я громко.

Как же хорошо, что в туалете на третьем этаже есть раковины в кабинках, а то мой вид наверняка напугал бы кого-то из уборщиц или младшеклассников. За дверью раздался шорох, потом снова стук.

– Таня?

Я замерла.

– Таня?

– Лиза, уходи, – сказала я очень тихо – я не знала, о чем с ней говорить.

– Таня, мне нужно с тобой поговорить.

Пожалуйста,

открой…

Что я могла ей сказать?

«Ты – дура!»

«Что ты сделала?»

«Что ты сделала с Алисой?»

– Чего? – спросила я наконец, понимая, что она не уйдет.

– Что у тебя случилось? – спросила Лиза. – Я видела, что ты сюда пошла после уроков.

Я обрадовалась, что между нами находится дверь, потому что иначе я ударила бы ее, может быть, разбила бы нос. Это было бы глупо.

– Ничего, – сказала я и, собравшись, добавила: – Мне кажется, что ты сделала что-то плохое.

– Ты ничего не знаешь, – сказала Лиза после паузы – я уже думала, что она просто ушла.

– Это правда, – сказала я, хотя мне хотелось закричать, что то, что я чего-то не знаю, не означает, что то, что я знаю, не имеет смысла.

Мои эмоции потом – в тот момент было важно запустить деэскалацию конфликта.

– Как ты? – спросила Лиза.

– Я не знаю,

что ты сделала,

но больше никогда

этого не повторяй, – сказала я, пропуская ее вопрос мимо ушей. Все потом.

– Обещаю, – сказала Лиза, – я не сделала ничего плохого. Я обещаю тебе, что не сделала ничего плохого. Прости, что втянула тебя во все это.

Я сразу ее простила, сама не зная, за что. Простила, потому что это был единственный путь к примирению. Мне еще два года с ней учиться. Мне было нужно, чтобы она продолжала со мной общаться, потому что только так я могла узнать всю правду. Значит, нужно было отступить. Я тряхнула головой и сказала уже уверенней:

– Все, Лиза, я в порядке. Мне нужно умыться. Прости, что на тебя наехала, я понимаю, что тебе сейчас тяжело.

– Хорошо. Пока. Спасибо, спасибо, – сказала Лиза.

Она постояла возле двери еще несколько секунд, и на мгновение мне даже показалось, что сквозь створку я чувствую частые удары ее сердца.

– Пока, Лиза, – сказала я.

До встречи с Аной оставалось сорок минут, а значит, надо было приводить себя в порядок и выходить из туалета. Я посмотрела в зеркало, подмигнула гоблину. Пора была настраиваться на романтический лад.