Среда, 20 сентября – Среда, 9 мая

А. Б. А. В. А. Г. А. Д.

Нет, что-то другое. Каждый день что-то новое. Двадцать шесть букв, тридцать три буквы. Буквы, буквы… Днем я пытаюсь разгадать Алисин квадрат, а по ночам мне снится стрельба в Ричмонде.

Мне начинает казаться, что смерти журналистов «Лондон Трибьюн» скорее совпадение, чем конспирация. То есть не совсем. Я думаю, что Саркони и вправду покончила с собой, – расследование «королевских квадратов» разрушило ее карьеру. Гейба Симмонса накрыл сердечный приступ, но он был уже не молод – шестьдесят пять лет. Марк Скиллинг…

Я видела, как после того, как «Лондон Трибьюн» наконец приступила к изданию расследования, Скиллинг взялся за дело с удвоенными силами. Он литрами вливал в себя кофе и энергетики, ночевал в редакции, домой выбирался раз в неделю, только чтобы сходить в душ. Коллеги подозревали, что он начал глотать какие-то таблетки, чтобы спать всего по два-три часа в день. Я легко представляла себе, как он решает посреди ночи выйти из редакции, чтобы купить в магазине сигареты, и в болезненной полудреме выходит на дорогу в неположенном месте. Такси не успевает затормозить, отбрасывает его тело на обочину. Водитель тут же выскакивает на асфальт, бросается звонить в скорою помощь – Марку Скиллингу остается жить всего несколько часов.

Я просыпалась в эти последние мгновения жизни в больнице – белые стены, люди в халатах. Я представляла себе больницу по образу той, в которой провела три дня Алиса, и от этого делалось смешно. Я смеялась, потому что ничего больше у меня не получалось. Только целоваться с Таней.

Но время идет, и Алиса пишет каждый день. И снова, и снова – Патриарший мост, шесть утра. Храм Христа Спасителя, Белый Альбион, златоглавый. Мы держимся за руки, слушаем музыку и думаем о сигаретах (я). Я все никак не могу собраться с силами и спросить Алису напрямую о том, почему она попыталась покончить с собой. Я думаю, что это связано со смертью ее отца, но почему-то мне кажется, что случилось что-то еще, что-то гораздо более страшное.

A. B. B. C. V. V.

Поцелуи в туалете. Иногда Таня осторожно касается моей футболки. Иногда я чуть подаюсь вперед, чтобы почувствовать ее пальцы кожей, пусть даже сквозь ткань. Она знает, что мне это нравится.

Мы «встречаемся» уже месяц, но мне все еще кажется, что я касаюсь чего-то чужого и загадочного. У Тани теплое и сухое тело, цепкие пальцы, шершавые губы. Она часто сглатывает, как будто боится, что я испугаюсь ее слюны. Она носит в кармане салфетки, чтобы вытирать руки. А мне приятно, когда ее руки потеют, потому что я знаю, что ей от этого очень некомфортно, и все равно она держит меня за руку, потому что держать меня за руку важнее. Иногда я знаю, что она не хочет меня обнимать после урока физкультуры, потому что боится, что я почувствую запах пота. А мне плевать, мне нравится прижимать ее к груди.

Мы слушаем музыку. American Authors. The Brinks. Иногда кино. Всегда школа. Математика – Георгий Александрович никогда не проверяет мое домашнее задание. Я больше его не делаю. Я вообще мало думаю об уроках и поэтому все больше замечаю, что в нашем классе происходит что-то странное. Тех ребят, которые весело гуляли вместе после уроков, больше нет. Остались отдельные люди – угрюмая и решительная Лиза, которая почти ни с кем не разговаривает, такой же угрюмый Юрец. Остальные отступают все дальше и дальше на задний план. Я не знаю, сколько у меня одноклассников. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

День за днем. Утром Алиса, и я не зову Таню, потому что время с Алисой – особенное. Мы мало говорим о собственных жизнях, потому что там слишком много узких поворотов и подводных камней. Только иногда Алиса рассказывает про свою новую школу.

Мы вдвоем.

Алиса не особенно мне нравится, но уже на второй месяц я просыпаюсь в шесть утра без будильника – я не могу без этих прогулок. Наверное, я слишком сильно ударилась головой тогда на лестнице.

А. Б. В. Г. Д.

Алиса говорит о шпионах. Алиса говорит о шифрах. Алиса верит в то, что за ней кто-то следит. Я вижу каких-то людей «в штатском» на мосту. Алиса говорит:

– Это не они.

Таня показывает мне новые комментарии Георгия Александровича в Инстаграме.

«Уроки прогуливаем, красавица?» – Лизе.

«А уроки?» – Лизе.

«А Аня где?» – Тане, под фотографией Тани на скамейке в парке Горького. Меня нету на фотографии, потому что я отошла к парапету, чтобы ее сфотографировать. Мы никогда не делаем селфи – только я фотографирую Таню или Таня меня.

Тане не особенно нравится эта конспирация, потому что ей хочется, чтобы нас видели вместе, но она почти на меня не давит. Только иногда, если вокруг толпа и полумрак, я чувствую ее пальцы у себя на бедре.

Таня очень нежная и никогда не забирается мне под одежду. Она перебирает швы моих джинсов, осторожно касается карманов и пуговицы на поясе. Чуть ниже пояса, на самом деле.

S. P. R. R. V.

Алисин квадрат я знаю наизусть. По вечерам я сижу у компьютера и (Эксвидео, ВКонтакте, Википедия) перебираю комбинации. Иногда я пытаюсь смотреть лесбийское порно, но мне не нравится высокое качество и медленные, томные ласки. Приходится искать телефонные ролики по тегам «snapchat», «tinder», «homemade». Там обычно плохо видно лица, потому что их снимают люди, которые боятся, что их кто-нибудь узнает. Зато в этих роликах видна обычная одежда – джинсы, футболки. И я верю, что этим людям нравится то, чем они занимаются.

G. O. N. E. W. I. L. D.

Я никогда не представляю себя в кровати с Таней, потому что Таня – это настоящее, живое. Мне не с чем сравнить ее руки и ее губы, поэтому я не могу представить с ней ничего, кроме того, что происходит каждый день в школе, в туалетах, в раздевалке, в кино, в метро.

Я не думаю о Тане, когда занимаюсь собой, потому что не понимаю, зачем это нужно. Если мне хочется Таниных прикосновений – достаточно написать ей в ВК, позвать в гости, договориться о встрече.

Я ничего не говорю маме и впервые чувствую, что она ничего не знает о моей жизни. А ведь раньше я бы обязательно рассказала ей о том, что влюбилась (хотя я никогда ни в кого не влюблялась). Наверное, так всегда бывает с родителями. Ты думаешь, что будешь говорить им все, пока не случается что-то, что просто невозможно описать словами.

S. L. O. T. F. A. C. E.

Я хочу поговорить с Лизой, потому что я знаю, что она сделала что-то плохое. Потому что однажды Алиса проговорилась и сказала, что ненавидит Лизу. Это было как будто совершенно случайно.

– А с кем ты еще общаешься? – спросила я – мы стояли на мосту и смотрели на темное небо над рекой.

– Ни с кем, – сказала Алиса. – Ты моя последняя связь со школой. – Алиса странно выделила слово «школа», как будто оно писалось с большой буквы – Школа.

– А Таня? – спросила я.

– Мы иногда переписываемся, – сказала Алиса. – Совсем чуть-чуть.

– А Лиза? – спросила я. – Мне казалось, она за тебя переживает.

Алиса дернулась, будто от удара, и проговорила тихо:

– Ненавижу.

– Почему? – спросила я, осторожно беря ее за руку.

Мы подошли к самому краю бездны. Далеко внизу плескалась невидимая вода.

– Прости, – Алиса прижалась ко мне, погладила по волосам, – я просто очень устаю.

Я не стала на нее давить, потому что совершенно не понимала, о чем нужно спрашивать.

– И вообще, все хорошо, – сказала Алиса. – Я со всем справлюсь.

– Хорошо, – соврала я. – Я рада, что у тебя все хорошо.

И мы общаемся так же, как раньше. Только я больше никогда не упоминаю Лизу. Алисин шифр сплетается с шифром «королевских квадратов», и я все меньше их различаю. Три квадрата, тридцать строчек.

R. E. D. D. I. T.

Потому что я нахожу сообщество /r/richmondcodes. И сообщество /r/crypto.

Танины пальцы впервые касаются моей ключицы. Мы стоим в лестничном пролете между первым этажом и подвалом, в котором проходят уроки МХК. Откуда-то издалека доносится школьный звонок. Мы опаздываем, но я не хочу, чтобы она испугалась, и поэтому склоняю голову, прижимаюсь подбородком к ее руке. Чувствую теплое дыхание возле уха. По шее, вниз, Танины пальцы поддевают край футболки, скользят по коже. И вдруг, кроме прикосновения, такого обычного, я снова чувствую настоящее возбуждение. Я вздрагиваю, хватаю Таню за плечи. Ее рука неудобно согнута, пальцы вывернуты, но я не хочу ее отпускать. Мы целуемся, сливаемся в единое целое. Мне хорошо.

А Алиса говорит, что завтра будет снег. Мы расходимся еще до восхода. И я больше не хочу держать ее за руку, потому что все мои прикосновения теперь принадлежат Тане.

S. P. Q. R.?

Может быть, это просто набор букв. Почти каждый вечер я решаю, что так и есть. Алиса просто писала первое, что приходило ей в голову. Я не хочу спрашивать ее про шифр, потому что боюсь, что она обидится.

Декабрь, уже декабрь.

Таня присылает музыку. «Tiny Dancer». «Show must go on». «Hey you».

Таня пишет стихи.

Я читаю, читаю, тоже стараюсь писать в ответ, но получается громоздко. Вместо того чтобы показывать Тане свои стихи, я дарю ей цветы. Мы гуляем по Афанасьевскому переулку, как настоящая пара. Вот только я не даю держать себя за руку, потому что это теперь значит слишком много.

«Спасибо».

«Целую».

Иногда я называю ее Тана, а она меня – Онь. Еще пару месяцев назад это показалось бы мне смешным и постыдным – придумывать прозвища, которых никто не услышит, – но, когда я с Таней, мне кажется, что я держусь за человека, которого никто больше не знает, никто больше никогда не увидит. Я не могу называть ее просто Таней – ведь это такое обыкновенное имя.

И. Н. Р. Р. Ы.

Алисин квадрат ничего не значит, и я вспоминаю, что Алиса потеряла отца. Вдруг – бах, это очень внезапное осознание. И в следующий раз, когда мы, чуть касаясь плечами, идем по мосту, я спрашиваю:

– Ты как?

Мы не вспоминаем про ее порезанную руку и залитую кровью ванную. Мы не вспоминаем, что она больше не моя одноклассница, а значит, мы просто подруги. Мы не вспоминаем про шрам у нее на руке.

Я хочу спросить: «Как твоя мама?»

Я хочу спросить: «Он тебе снится?»

– Я в порядке, – говорит Алиса.

Она врет, я совершенно точно в этом уверена.

Я решаюсь, я спрашиваю:

– Что тебе сделала Лиза?

Это вырывается неприятно, как будто я пытаюсь защитить Лизу.

– Неважно, – говорит Алиса, – это все в прошлом.

– Алиса, – прошу я, – я просто хочу помочь.

– Ана, – говорит Алиса. Она никогда не называет меня «Аней»: – Просто держись от нее подальше, пожалуйста.

– Я с ней не общаюсь, – говорю я.

– Я тоже, – говорит Алиса.

L. I. S. S. A.

– У меня месячные, – говорит Таня.

Это неважно, но я знаю, почему она рассказывает об этом. Просто мы стараемся рассказывать друг другу все.

– У меня – нет, – говорю я, чтобы поддержать разговор.

I. M. R. I. Q. U. E.

– За мной следят, – говорит Алиса.

– Почему?

– Ты не поймешь, – говорит Алиса.

Она пытается меня обнять, но я осторожно отстраняюсь. Мы слишком много общаемся, чтобы часто обниматься, потому что обниматься нужно с теми, кого не можешь понять до конца. Мама обнимает меня, когда не знает, о чем я думаю. Таня обнимает меня, когда я не могу сказать ей, почему мне грустно. Алиса не пытается меня понять, потому что она слишком глубоко погружена в себя.

T. I. M. R. E. E.

– Ты была очень красивая, – говорит Таня.

Она смотрит на мои фотографии из суздальской поездки. Вот я стою возле гостиничного крыльца, широко улыбаюсь, что-то хочу сказать. Вот снова я, рядом с Таней, которая отвернулась от камеры и трясет головой. Вот общая фотография: Вероника Константиновна смотрит в сторону, удерживая за руку Юрца, который никак не хочет стоять смирно; Екатерина Викторовна опирается о деревянные перила; я жмусь к Тане, потому что мне холодно, а куртка осталась в общей спальне; Алиса смотрит себе под ноги; Георгий Александрович стоит за спиной у Лизы, его рука сжимает ее плечо.

– А теперь?

– И теперь, – Таня улыбается. – Ты очень красивая.

Я тоже улыбнулась, и вдруг что-то будто лопнуло глубоко у меня в душе. Я взяла у Тани альбом и разгладила фотографию, попыталась вспомнить ускользающую картинку.

Второй день поездки плавно перетекает в третий. Я проснулась посреди ночи от скрипа половиц. Слева в темноте сопела Таня. В полумраке я разглядела только белый овал лица. Я огляделась, заметила полоску света под прикрытой дверью спальни, которую рассекали на три отрезка ножки табуретки. Когда я засыпала, на табуретке сидела Екатерина Викторовна – мы долго не могли уснуть, и она пришла почитать нам на ночь какую-то совсем детскую книгу. Видимо, это была единственная книга, которую она взяла с собой в поездку. О книге я не помнила ничего, кроме обложки, на которой была нарисована маленькая девочка с конвертом в руке.

Екатерина Викторовна читала тихо и часто замирала, прислушиваясь к нашему дыханию, – в комнате было восемь девочек, и все надеялись, что им удастся выдержать это испытание и вернуться к прерванным разговорам, после того как учительница уйдет. В конце концов все заснули.

Я смотрела на пустую табуретку и думала о том, что Екатерина Викторовна уже давно легла спать и, если разбудить кого-нибудь из девочек, можно будет еще поболтать или даже попробовать выйти из комнаты и побродить по ночной гостинице. Я посмотрела на спящую Таню. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я разглядела черные волосы, разбросанные по подушке. Она спала так мирно, что я не решилась ее будить.

Вместо этого я осторожно, чтобы не скрипеть пружинами, обернулась и увидела, что Лизина кровать пуста, – одеяло было откинуто, подушка белела на полу. Видимо, Лиза, вставая, столкнула ее локтем.

В первое мгновение я испугалась – Лиза могла забраться ко мне под кровать и схватить за ногу, если я попытаюсь ступить на пол. Она делала так перед сном – из-за поднятого шума к нам и пришла Екатерина Викторовна.

Я осторожно перегнулась через край кровати и заглянула в черноту. Там было пусто. Я выбралась из-под одеяла и, чуть покачавшись на пятках, пошла к двери. Учителям можно было в случае чего сказать, что мне захотелось в туалет.

Выйдя в коридор, я осмотрелась и направилась к деревянной лестнице, которая вела на первый этаж гостиницы. Я еще не знала точно, куда иду, но во мне уже проснулась детская храбрость. Я спустилась по лестнице и направилась к дверям женского туалета, который находился за косой стойкой регистрации. Дверь туалета была приоткрыта, и я вдруг услышала всхлипы.

На кафельном полу туалета сидела Лиза. Я протиснулась в щель и подошла к ней, села рядом.

– Ты чего не спишь? – спросила Лиза.

Я хорошо помнила ее усталое заплаканное лицо и тени на полу – темные, потрескавшиеся плиткой пятна.

– Не знаю, – сказала я, – а ты?

– Я с первого дня не сплю, – сказала Лиза. – Мама говорит, что это от взросления.

Я не хотела спрашивать ее про всхлипы, поэтому промолчала. Лиза сидела, уткнувшись носом в колени. Я осторожно толкнула ее в плечо.

– У меня от взросления ноги болят, – сказала я.

– У меня тоже, – сказала Лиза. Она на мгновение подняла голову и оценивающе оглядела меня с головы до ног. Видимо, во мне было что-то приятное, потому что в конце концов она улыбнулась и сказала: – Можешь сидеть тут. Только сиди тихо.

Я стала сидеть тихо. Лиза качнулась вперед, замерла, качнулась назад. Я повторила ее движение, чувствуя, что засыпаю. Я не могла вспомнить, что мне снилось в детстве, но вряд ли это было что-то мрачное. Просыпаться от ночных кошмаров я стала в старшей школе.

– Что здесь происходит? – раздался голос у меня над головой.

В дверном проеме стоял Георгий Александрович. Я с ужасом посмотрела на Лизу, которая никак не отреагировала на его появление. Георгий Александрович был в школе новеньким, и я не знала, какого наказания от него можно ждать.

– Лиза, ты чего? – Георгий Александрович подошел к нам и опустился на корточки.

– Ничего, – буркнула Лиза, – я сейчас спать пойду.

– Так, Аня, – сказал Георгий Александрович, – марш в комнату.

Я встала и пошла к двери. Георгий Александрович сказал Лизе что-то успокаивающее. Она громко возразила:

– Я некрасивая!

– Ты очень красивая, – сказал Георгий Александрович.

Я вернулась в комнату и легла спать. Наутро ночное приключение показалось мне сном, и вспомнила я о нем только после того, как увидела эту дурацкую фотографию и услышала от Тани слова Георгия Александровича.

– Ты очень красивая, – сказала Таня.

Мгновение – и вот я уже сижу на полу, обнимая колени, а в груди что-то рвется.

– Что случилось?! – спросила Таня, она бросилась ко мне, попыталась заглянуть в глаза.

Я однажды читала книгу, в которой персонаж умел читать мысли других людей, заглядывая им в глаза. Я зажмурилась и прижалась к Тане, надеясь, что она не станет расспрашивать меня дальше. Потому что я совершенно точно помнила, как Георгий Александрович на следующий день после ночной встречи обнимал Лизу, когда мы садились в автобус, чтобы ехать в очередной музей. Вряд ли кто-то, кроме меня, мог это заметить – его рука всего несколько секунд лежала у нее на плече, – но я помнила это очень отчетливо, как будто обе фигурки отпечатались где-то на осколках подсознания. Об этом нельзя было говорить Тане, потому что… Я не могла понять, почему я не хочу рассказывать ей о случившемся. Может быть, потому, что в груди бешено стучало сердце. В висках шумела кровь. Я чувствовала, что сейчас взорвусь, и ни за что на свете не хотела, чтобы Таня испытала что-то похожее.

– Ничего, – сказала я, тряся головой, – вспомнила ночной кошмар.

Таня мне не поверила, но говорить дальше не было смысла, потому что я уже решила, что не буду с ней делиться воспоминаниями. Таня отлично умеет принимать отказ, а я именно его и проявила. Я закрылась в себе, замкнула воспоминания так, чтобы ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Только бы боль в груди прошла.

1. 4. 8. 15. 16.

Когда мне снится что-то страшное, я пытаюсь поскорее об этом забыть. Только сны о стрельбе в Ричмонде не проходят, не растворяются – всю осень, всю зиму мне снились полицейские и журналисты, тайные агенты и почему-то католические священники. И один раз – один раз – мне приснилась суздальская поездка. Я вспомнила все до мелочей, все ужимки и все жесты Георгия Александровича, все его фразы и фразочки, взгляды, улыбки. Все четче проступала картинка, а точнее мрачная, страшная рамка произошедшего. Я не знала, что именно он сделал тогда с Лизой, но я была уверена, что что-то случилось, что-то произошло. И знали об этом только два человека. Или три? Я понимала, что Алиса могла попытаться покончить с собой по каким-то совершенно не связанным с этим причинам, но мне не давало покоя ее «ненавижу».

H. A. T. E. T. H. Y. S. E. L. F.

Я прокручиваю в голове все, что говорили мне Таня и Алиса. И я собираюсь с силами, чтобы заговорить с Лизой.

Декабрь.

Таня:

– Мне нравятся твои глаза, знаешь?

– Знаю, ты уже говорила.

Алиса:

– Мне нравятся Goo Goo Dolls, знаешь их?

– Нет.

Таня:

– Очень хочу тебя поцеловать.

– Подожди до конца урока.

– Ждать не хочу. Целовать хочу.

Алиса:

– Я с мамой поссорилась и не хочу домой идти.

– У тебя сейчас разве нет школы?

– Я туда почти не хожу.

Лиза:

– Постой, у тебя нет сигареты?

Она нагнала меня возле памятника Энгельсу, когда я шла домой после уроков. В школе ее не было.

– Я бросила, – сказала я, впервые за долгое время жалея о том, что больше не ношу с собой сигарет.

Я очень боялась, что Лиза развернется и уйдет, хотя вряд ли она стала бы поджидать меня просто для того, чтобы попросить закурить.

– Как ты? – спросила Лиза.

Я впервые разглядела, как она запускает свою социальную привлекательность.

– Мы давно не разговаривали, – сказала Лиза и качнула головой в сторону улицы: – Давай я тебя провожу.

– Как хочешь. – Я совсем не знала, как с ней разговаривать.

– Ну так что, как ты? – Лиза повела плечами будто в такт невидимой музыке.

– Нормально, – сказала я.

Это была правда, все было нормально.

– И у меня нормально, – сказала Лиза. – Как Таня?

– В порядке. – Я попыталась перехватить инициативу: – Как Юра?

– Мы сейчас мало общаемся, – сказала Лиза. – Я уроки делаю и вообще…

– Понятно, – сказала я.

Вот Таня на моем месте легко сумела бы ее разговорить.

– Ты все еще общаешься с Алисой? – спросила Лиза.

Это было брошено как бы мимоходом, но я сразу поняла, что ради этого вопроса она ко мне и подошла.

– Мы с ней видимся, – сказала я.

Лучше не говорить людям, что каждый день встаешь в шесть утра, чтобы погулять по мосту с полоумной подругой, потому что тебя могут понять неправильно.

– Как она? – спросила Лиза.

– В порядке, – я улыбнулась, – а что?

– Ничего, – сказала Лиза. – Просто иногда переживаю за нее.

– Ты же с ней никогда не общалась, – сказала я – вышло некрасиво и резко.

– Ну и что? – Лиза не обиделась. – Я все равно могу за нее переживать. Новая школа, все такое.

– Все хорошо, – сказала я. – Мы с ней почти не говорим про учебу.

– А что вы делаете? – спросила Лиза.

Я решила рискнуть.

– Вспоминаем школьные поездки часто, – сказала я, – особенно суздальскую.

– Это ты к чему? – Лиза насторожилась всего на мгновение. – Я ее совсем не помню уже, так давно было.

– Всего три года прошло, – сказала я.

– И вправду, – сказала Лиза, – а кажется, как будто целая вечность.

– Я помню все довольно отчетливо, – сказала я, уже собираясь задать ей напрямую вопрос, который так давно меня терзал, но Лиза меня перебила:

– Прости, мне пора. Репетитор.

F. U. C. K.

Лиза стала избегать меня в школе. После уроков я несколько раз видела, как она стремительно шагает к метро, но у меня не хватало смелости ее нагнать. Я боялась, что обижу ее, разобью, как фарфоровую чашку.

И вот уже январь.

Таня:

– Пойдем! Будет скучно – будешь ко мне приставать…

И мы идем на «Последнюю ночь» Габриэля Омри.

И там скучно. Я впервые касаюсь Таниных трусов и вспоминаю время, когда такие прикосновения ничего не значили. В шестом классе – я теперь живу в двух временах (мне двенадцать, шестнадцать) – я много раз видела Таню в трусах. Однажды в школьной раздевалке она даже помогала мне поправить косички, когда мы обе были в нижнем белье.

Алиса:

– Что ты знаешь о МИ5?

– Ничего.

Трусы на ощупь напоминают детские простынки или бумажные полотенца – из тех, которые плохо рвутся. Мои пальцы пробираются под ткань, и я чувствую кожу, гладко выбритую и теплую. Таня не выглядит возбужденной – по крайней мере ее дыхание не становится чаще, но я знаю, что ей нравятся мои прикосновения, потому что она кусает мои губы, кусает до крови.

Мы редко говорим друг другу приятные вещи, когда мои руки скользят по Таниному телу, потому что в них нет необходимости. Слова нужны, когда человек далеко.

Таня:

– Я тебя люблю.

– Я тебя люблю.

Я раньше говорила это только родителям, и я не чувствую в себе никаких изменений. Только еще вчера «Я тебя люблю» меня напугало бы, и вот оно уже ничего не значит. Тане нравится повторять, что слова – это очень важно, потому что без слов у нас не будет мыслей. Я с ней не соглашаюсь, потому что мне кажется, что слова только упрощают то, что происходит у меня в голове.

Алиса спрашивает:

– Как ты?

– Хорошо. Хорошо. Хорошо, – отвечаю я.

А. Ф. Ф. Ф. Ф. Ф.

Преступление и наказание. WATERS – это такая музыкальная группа. Благодаря Алисе я узнаю все больше о мире музыки. Солиста группы WATERS зовут очень необычно: Van Pierszalowski. Раньше он был солистом группы Port O’Brien.

В феврале становится окончательно ясно, что что-то в нашем классе переменилось. Лиза больше не центр всеобщего внимания – она замкнулась в себе и ни с кем больше не общается. Тусовка совсем распалась. Я узнаю об этом случайно, потому что не курила уже почти пять месяцев и перестала ходить к Кофемании. После уроков я иду к заповедной подворотне, потому что Тани в школе не было, у нее простуда, а мне хочется с кем-то поговорить. Но возле Кофемании пусто – сигаретный дым тянется от Патриаршего моста и Стрелки. У меня репетиторы, я не могу тратить время на поиск одноклассников, которые расползаются по Москве, – исчезновение Лизы будто разорвало паутину, сплетавшую нашу параллель.

Мы с Таней смотрим «Охотника за разумом», и я снова и снова думаю про Алисин квадрат. Таня вспоминает о нем все реже.

Мы с Таней смотрим сорокаминутное видео «Shooting in Richmond, Kent County – SOLVED». Из комментариев становится ясно, что автор переврал даты. Он думает, что стрелок работал на Моссад, потому что в квадратах-шифрах скрыты еврейские цифры. Его выводы притянуты за уши – я уже знаю, как отличать серьезные исследования от дилетантства. Но мне в голову приходит интересная идея: что, если квадраты – это не зашифрованный текст, а, например, карта. Пройдет еще пара месяцев, прежде чем я догадаюсь наложить квадраты на карту Великобритании так, чтобы «S» в нижней строчке одного из квадратов совпала с уголком мыса Лизард – самой южной, South, точкой острова, а «N» в верхнем левом углу второго квадрата уперлась в Marshall Meadows Bay. Квадраты разделят Англию на клетки – две буквы в нижнем квадрате попадут точно на Лондон и Ричмонд. Так я свяжу первые буквы шифра.

Мы с Таней смотрим «Кирпич»: на асфальт падает окурок с синей стрелкой на фильтре. Я вспоминаю о сигаретах всего на мгновение. Потом Танина рука сжимает мое колено, и я не хочу курить.

1. 2. 3. 4. 9. 9. 0.

Заканчивается первая тетрадь для расшифровки.

B. B. C. G. F. F.

Март. Я целый месяц не слушала группу МЫ, потому что все винят их песню «Возможно» в том, что она заставила какого-то сумасшедшего убить свою подругу и покончить с собой. Мне тяжело думать об этом, потому что именно эту песню мы слушали давным-давно в подворотне возле Бирмаркета.

Таня обрезает волосы и не бреет подмышки. Мне нравится ее новое тело, которое даже за время наших отношений, уже совершенно настоящих, успело еще повзрослеть.

Но первого марта случается очень важное событие: британское правительство признает, что МИ5 совершало преступления на территории Англии. Я составляю квадраты и впервые вижу то, чего не разглядели все предыдущие исследователи, – некоторые буквы квадратов точно совпадают с населенными пунктами. Мне удается разгадать значение нескольких букв – я просто заменяю их первыми буквами городов, на которые они попали.

Лиза переменилась невероятно и больше всего теперь напоминает Алису. На уроках она всегда сидит одна, на последней парте, как будто после того, как Алиса ушла из нашей школы, кто-то должен был занять ее место.

А. А. А. А.

Green Day. Stabilo. Someone Still Loves You Boris Yeltsin. Алиса все чаще переключает музыку посередине песни, будто ей не терпится познакомить меня со всей своей музыкой. Я боюсь этой спешки, потому что в голову сразу лезут мысли о том, что Алиса снова думает о самоубийстве. И я трушу, трушу спросить ее о том, что она чувствует.

Я читаю Танины стихи по утрам. Она ложится очень поздно, я ложусь очень рано.

«Спокойной ночи»

«Сладких снов:**»

И она сидит на балконе с телефоном. Эта привычка осталась у нее еще с того времени, когда мы курили. Тк-тк-тк. Таня держится. Я знаю, что ей было труднее бросать, чем мне, потому что у нее есть друзья, а все друзья курят.

И вот я получаю стихотворение:

Таня. Я просыпаюсь, и в комнате темно, темно, только ветер колышет занавески – на ночь я оставляю окно открытым (даже зимой, даже холодной весной), потому что мне нравится греться под одеялом, зная, что снаружи морозный, будто застывший, воздух.

Раз. Я беру телефон с подушки.

Два. Открываю ВКонтакте.

Три. «Доброе утро, Онь. Вот еще одно стихотворение», ссылка:

Алиса однажды показывает мне фотографию, с которой близоруко щурится мужчина лет сорока. На нем синий свитер и на шее – цепочка, будто бы от крестика. Он похож на молодого Бандераса в фильме «Эвита».

– Мама плохо, – так говорит Алиса.

В 16:45 у меня репетитор, это поздно, но занятие пришлось перенести, потому что после школы я ходила в гости к Тане, знакомилась с ее мамой. То есть я видела ее и раньше, но тут что-то более серьезное. Таня ничего ей не объясняет, ничего не объясняет мне, и мы просто пьем чай на кухне, будто подружки. Черный, терпкий, чай обжигает губы, и я боюсь, что после, когда Танина мама пойдет работать, а мы спрячемся в Таниной комнате, мне будет больно ее целовать.

А мне нравится ее целовать, хотя признавать это довольно страшно, потому что я никогда раньше не получала удовольствия от поцелуев. То есть я и за поцелуи их не считала, но, с тех пор как я стала встречаться с Таней, все школьные воспоминания стали будто серьезнее, важнее. Я помню все игры в бутылочку.

Ф. В. В. Т.

Когда я вижу Алису, мне кажется, что она не ложилась спать. Под глазами круги, и иногда, когда мы обнимаемся, вместо запаха ванили я чувствую запах пота. Может быть, она не ночует дома?

Мы снова стали обниматься, может быть потому, что я стала хуже ее понимать. То есть еще хуже. Что-то происходит в Алисиной жизни – снова что-то страшное.

Наступает апрель, а я все не знаю, как ей помочь, о чем спросить.

– Мне плохо, – сказала Алиса.

Первое апреля. Шутка?

– Я знаю, – я обняла ее, прижала к груди, как будто она совсем маленькая девочка. Вот ее волосы, вот ее щека, красная, мокрая. – Все будет хорошо, – сказала я.

– Нет, – Алиса сжала мою руку, и ее плечи затряслись.

Она никогда не плакала при мне так, по-настоящему. Полгода.

– Почему?

– Ты не поймешь.

– А ты объясни, – прошу я.

Уже в который раз. Я знаю, что у нее умер папа, и это, наверное, очень сложно. Ее мама совсем ей не помогает. Или? Я не знаю. Я не знаю ее маму. Но что-то случилось, что-то случилось, что-то случилось.

– Ты знаешь, чем занимался мой папа?

– Нет.

– Он был программистом, занимался криптографией, работал на спецслужбы, на ФСБ.

Ну конечно. Чем же еще.

– Ты для него оставила квадрат, да? – спросила я.

Не подумав. Не подумав о чем?

– Наверное, – Алиса улыбнулась. – Он очень много знал про «королевские квадраты».

– Да?

– Да. Даже разгадал один, – Алиса сказала это так просто, что я даже не сразу ее поняла.

– В смысле?

– В прямом. Он разгадал один из квадратов.

«А почему ты не говорила об этом?» – хотела спросить я.

«Как ему это удалось?» – хотела спросить я.

«Он понял, что квадраты – это карта?» – хотела спросить я.

– Почему я об этом не знаю? – спросила я.

– Он передал расшифровку начальству. За вознаграждение, – сказала Алиса.

– Не верю, – сказала я.

– Это правда. Я могу тебе показать его записи.

– Покажи!

– Приходи ко мне в гости как-нибудь, и покажу, – Алиса совсем перестала плакать.

Х. О. Р. О. Ш. О.

Не говорю Тане, потому что не очень верю.

– Ты как?

– Хорошо. А ты?

– Тоже:)

Таня пишет стихи.

4. 5. 6. 7. 8.

Моя,

И в этом слове столько смысла.

И «Мы», и «Онь» и «Я».

4. 9. 9.

Я кружусь по комнате, кружусь, словно подвыпившая снежинка.

«А розовый есть?» – комментарий Георгия Александровича под фотографией Тани в синем купальнике. Старая фотография, летняя. Гадко мне, гадко Тане. И я все еще почти не захожу в Инстаграм.

«Снапчат»? После двух месяцев «Реддит» ВКонтакте кажется очень скучным.

Я оставляю свой первый комментарий на /r/richmondcodes.

«Who may be interested in the decoding of the Richmond codes? Sorry for my English»

«Bruh, everyone»

«MI5 maybe. CIA. But the crown first of all»

«I think OP is asking about why anyone would, here’s a link»

«Nice to see new faces» [2]

По ссылке старые видеообзоры на «Стрельбу в Ричмонде» – я уже много раз их видела. Я все больше склоняюсь к мысли, что эти люди, провозглашающие себя шифро-хакерами и постоянно сыплющие какими-то мутными терминами, на самом деле обычные неудачники, которым нечем заняться. Я уже точно знаю первый кусок разгадки, но не хочу им делиться.

A. B. B. C. C. F. F. A.

Апрель, и на улице холодно. Мы ходим гулять каждый день. Утром я касаюсь Алисиной руки, вечером – Таниных губ. Это такой мост. Я беру Танино тепло и отдаю Алисе – ей не хватает.

Ее мама сошла с ума. Я узнаю об этом постепенно: позвав меня в гости, Алиса начала иногда говорить о матери, чтобы я понимала, куда иду.

– Она очень устает, – сказала Алиса.

– Она хорошая, – сказала Алиса.

– Она не со зла, – сказала Алиса, когда я спросила ее про синяк на локте: мама толкнула стул, на котором Алиса сидела.

2. 4. 5. 3. 3. 3.

Я сидела за столом, и буквы вдруг складывались в слова:

A B F C F G T H G A D F G

1 2 2 3 5 5 7 8 9 7 4 2 4 3

А В В Ф Б Ж Ш Ш З У Д О К

Я В А С В С Е Х Л Ю Б Л Ю

Судорожно перебирала все остальное, и оказывалось, что нет, что показалось, что ошиблась, что перепутала. Мама, моя мама, стучалась и спрашивала:

– Тебе спать не пора?

– Пора, прости.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, мам.

Тогда же в телефоне:

«Спокойной ночи:**»

«Спокойной:)»

Алиса:

«Сладких снов»

«Сладких»

Я легла в кровать, закрыла глаза и провалилась в сон. Какие-то кирпичные стены и бесконечная беготня по лестницам. За каждым поворотом – лицо, скошенное, злое. В подворотнях – глаза и черный туман.

На Алисе темные очки, но даже с ними ясно, что она смотрит мимо меня, куда-то в сторону Октября.

– Сегодня, кажется, нет.

– Почему?

– Обычно там блестит бинокль, – говорит Алиса, указывая на темные окна.

– Ты уверена?

Я – нет.

– Да, они уже провели обыск у нас в квартире.

– Полиция?

– Нет. Незаметно, – Алиса улыбается и объясняет, что закрепила на своей двери кусочек белой нитки, чтобы знать – входил туда кто-то или нет.

– А мама? – спрашиваю я.

– Мама не ходит ко мне в комнату. И она на работе весь день, – Алиса вздыхает.

– Так ты же говорила, что у тебя дома есть доказательства. Они их не нашли?

– Не нашли, – Алиса взмахивает руками, будто пытаясь взлететь.

Всего на мгновение она кажется мне совершенно счастливой. Потом – «реальность».

– Тебе Таня написала стихотворение, – говорю я.

– Правда? Спасибо, – Алиса смотрит на меня удивленно.

Кажется, она совершенно разочаровалась в людях и не верит в меня, в Таню, в мир.

– Хочешь, прочитаю?

– Давай.

Я замолчала, потому что следующие строчки были слишком личными. Таня и Алиса почти не пересекались и никогда не говорили друг с другом, но через меня между ними установилась неуловимая связь.

– Все?

Алиса стояла, зажмурившись.

Так хорошо было видеть ее улыбающейся.

– Нет, – я притянула ее за рукав и прошептала на ухо последние две строчки: девять слов, тридцать шесть букв.

Я очень сильно любила Таню в это мгновение. Я сжимала Алисино дрожащее плечо и что-то шептала ей на ухо, что-то доброе.

– Спасибо, – Алиса говорила еле слышно, так, что ее голос тонул в моей груди.

Я все поняла и обняла ее сильнее, сильнее, чтобы удержать, не дать улететь. Все будет лучше, все будет, все лучше будет, Алиса, Алиса, Алиса.

И только:

9 8 9 9

2 4 9 2