В двадцать пять лет я стал младшим офицером отряда Милиции. Теперь многие нуждались во мне: насилие чернорубашечников стало насилием государства. Те, кому нужно было с кем-то свести счеты, просили помощи, а взамен спешили сообщить о передвижениях антифашистов и указывали на подозрительных лиц.

Даже отец понемногу снова стал со мной разговаривать. Фашисты ему по-прежнему не нравились:

– В первую очередь из-за языка.

– А ты возьми партбилет молча.

– Одного в семье достаточно, – заключал он, наливая на два пальца красного. Он делал глоток, держал вино во рту несколько секунд, потом поджигал спичкой свою сигару, затягивался пару раз и продолжал: – Если я говорю об осторожности, то не только потому, что старею. Я понял две вещи, Маттиа: с ними ты в безопасности, но в Триесте никто не в безопасности.

Если я спрашивал его о матери, он менял тему и настаивал, что мне нужно работать с ним, осваивать ремесло, чтобы в свое время унаследовать часовую мастерскую. Но в это он уже и сам не верил. Подеста[16] лишил его заказа на обслуживание городских часов и муниципальных хронометров, передав их своему другу. «Ревностный фашист с первых дней. Куда более, чем вы, синьор Грегори», – написал он в письме на официальном бланке.

Я часто размышлял, как он может продолжать любить меня и делить со мной хлеб и вино, если я – часть его беды. И думал, что для него значит жизнь без часов: ни рыба ни мясо. Я завидовал его любви ко мне и одновременно испытывал странную жалость. Будто он был сыном, а я – отцом.

– Я зарабатываю на нас обоих, можешь не волноваться. Будешь больше отдыхать.

– Я не такой, как ты, я без работы не знаю, куда девать дни.

– Надо просто вступить в партию.

– Я не такой, как ты, Маттиа, – повторил он. – И я держу тебя в этом доме только потому, что обещал твоей матери.

– О какой матери ты говоришь?

С письмом подесты в кармане я отправился искать Тонетти. Он уже стал правой рукой секретаря. Он был в школьном спортзале с новобранцами. Я попросил его выйти:

– Почему вы отобрали у моего отца заказ на обслуживание городских часов?

– Потому что он антифашист.

– Не неси чепухи, он не антифашист.

– Пока он не докажет обратное, для нас он антифашист.

– Он не крестьянин, не рабочий, не коммунист!

– Заставь его вступить в партию, – продолжал он, опуская на пол гири. – Я не знаю ни одного фашиста, чей отец был бы антифашистом, это даже опасно, – он вдруг заговорил так, будто мы никогда не были друзьями.

– Именно! – вмешался другой, Худой. – Как мы можем тебе доверять, если ты живешь с тем, кто против нас? Ты и правда ребенок, если не понимаешь этого, – сказал он, бросая хитрый взгляд на Тонетти.

– Он не против никого, он чинит часы!

– Или партбилет, или никакого ремонта часов, – заключил Тонетти, уходя не попрощавшись.

Я повернулся к Худому:

– Если хочешь, мы можем выйти и продолжить этот разговор, – сказал я, приближаясь к нему вплотную.

Он толкнул меня в плечо, но, видя, что я не отступаю, отвалил.

Я вернулся домой, готовый снова спорить с отцом, но, когда я увидел его склонившимся над швейной машинкой, заваленной инструментами, мне захотелось сесть рядом.

– Тебе не важно, что ты мне вредишь? – спросил я тихо.

– А тебе важно, что ты вредишь мне с самого рождения?

Он разломил сигару, и мы выкурили по половинке у окна. Улица кишела людьми, но раньше, по словам часовщика, люди на улицах гуляли, останавливались поговорить и подышать соленым воздухом, который в ветреные дни проникал даже в самые закрытые переулки. Теперь же все просто шли по своим делам.

– Иногда я думаю, что город останется таким навсегда, а иногда боюсь, что это насилие отравит его душу.

– В любом случае я не смог бы жить вдали от него, – ответил я.

Он кивнул, касаясь подбородком груди.

– Найди работу и держись подальше от этих людей, Маттиа. Не беспокойся обо мне, я проживу даже на редкие заказы. Кроме этого, у меня нет других пороков, – сказал он, указывая на сигару.

Я снова вышел, мне было неспокойно. У табачной лавки я встретил Ксению, которая передала мне письмо. Я жадно вскрыл его и прочел у нее на глазах, пока она стояла, уперев руки в бока. Эрнесто от и до описывал свои дни, но ничего не сказал об одиночестве, о котором я рассказал, и не говорил о политике: цензура в любом случае вычеркнула бы каждое слово. Закончив читать, я поднял голову и улыбнулся ей.

– Спасибо, – сказал я, стараясь быть вежливым.

Она бесстрастно смотрела на мою одежду:

– Эрнесто больше не хочет, чтобы ты ему писал.

Фашизмом я зарабатывал больше, чем когда-либо мог представить. Работы было в избытке, в частности потому, что я охотно брался за задания вне Триеста. На «бьянки» я бы доехал до края света. Я углублялся в Карст, ездил в Ровинь, до Пола и на самый конец Истрии. Там на лицах крестьян тоже читались недовольство и усталость от нищеты. Беспорядки и серьезные происшествия постоянно случались и в тех краях.

Секретарь партии поручил мне следить за священниками, которые упорно служили мессу и исповедовали на словенском. От церквей до школ, от почт до судов – все словенское должно было исчезнуть повсеместно. Священники, адвокаты, служащие, учителя – всех должны были заменить чистокровные итальянцы.

Каждую неделю мы с моими людьми преодолевали километры. Бензина и оружия у нас было вдоволь, стоило только попросить. Я носил с собой кинжал ардити и револьвер за поясом. Гранаты и канистры со спиртом я брал на складе у пирса Сарторио. Я запоминал каждую колокольню, мимо которой проезжал. Первое время я развлекался одиночными вылазками: прятал мотоцикл на окраине деревни и входил незаметно. В церкви я садился в исповедальню, задергивал занавеску и, когда священник предлагал мне говорить, начинал перечислять грехи на его языке. Выдумывал самые шокирующие. Перед самым отпущением грехов я начинал хохотать и открывался исповеднику, тот застывал в недоумении. Я хватал его за шею и тащил читать плакат, который чернорубашечники повесили у церкви: «В исповедальне говорят по-итальянски». Я мог поколотить его на глазах прихожан или надругаться над церковной утварью и облачениями.

В феске и с дубинкой в руке я тащил священника к своим бойцам, выстроившимся в круг, начинал ему угрожать, рвал его сутану, заставлял клясться на распятии, что он больше никогда не будет использовать свой язык, и, опустошив кружку для пожертвований, приказывал убираться.

– Ты отправишься на Сардинию! – кричал я, садясь на мотоцикл. – А сюда приедет итальянец, который будет нормально проповедовать этим людям!

О том, что я использовал черную рубашку и для личной выгоды, фашисты не знали – или делали вид, что не знают. Главное – быть осторожным и не наводить много шума. В конце концов, разве они не забыли обещание, которое дали мне? Они думали, только ребенок может верить, что найдет человека, «которого, возможно, и нет», «который лишь твоя фантазия». Так они говорили о моей матери, сволочи.

Так что я оставался в Милиции в основном ради денег и чтобы избежать настоящей работы. Я научился действовать в одиночку, быстро и точно. Молниеносные и жестокие налеты, как в тот раз под Старанцано: небо было уже багровым, темнота должна была спуститься через несколько минут. Этого мне хватило. Я не стал глушить двигатель «бьянки», постучал и, не дожидаясь ответа, выбил дверь ломом. Внутри были только мать и две дочери лет двадцати. У них были обнажены икры и шеи. Они пили молоко. Я взял женщину за подбородок тремя пальцами и поднял ее лицо. Девушки закричали.

– Я ей ничего не сделаю, – сказал я, чтобы успокоить их.

Профиль был изящным, как у моей матери, только отяжелевшим от возраста. И цвет кожи тот же, всего несколько возрастных пятен на щеках, не больше.

– Откройте ящики, отдайте золото и деньги. Если забудете хотя бы монету, я спалю эту лачугу.

– Хорошо, но отпусти нашу мать, – взмолились девушки в один голос.

– Я просто пытаюсь понять, встречались ли мы раньше, – я достал из бумажника фотографию и положил ее на стол у ее груди. – Это ты?

– Нет! – удивилась она.

– Ты ее когда-нибудь видела? Сейчас ей было бы столько же, сколько тебе.

– Не припоминаю, – ответила она, вглядываясь.

Когда стало ясно, что это не она, я приказал старшей поторапливаться. Она отдала три браслета и кольцо. Я взвесил их в руке и сунул в карман. Попробовал кольцо на зуб и швырнул обратно на стол – дешевка. Младшая сестра добавила несколько банкнот и монет.

– Дай мне тот кусок ветчины, – приказал я матери.

– Ты оставишь нас ни с чем, – сказала она по-словенски, передавая мне мясо.

– Где твой муж?

– Погиб на войне.

Я посмотрел на дочерей, бледных от страха.

– Теперь садитесь и допивайте молоко. Встанете только когда больше не будет слышен мотор мотоцикла, – добавил я, пытаясь быть вежливым. – И учите итальянский, а то кончите, как те четверо из Басовицы[17], – добавил я, хлопнув дверью.