Ах! Сегодня утром я проснулся здоровым человеком!
Осознание собственного исцеления настигло меня мгновенно. Вряд ли кто-то после пробуждения первым делом думает проверить, помнит ли он свое имя. Чаще всего мы думаем, какой сегодня день. Путешественники могут засомневаться насчет страны, в которой находятся. Для того, чтобы задаться вопросом «как меня зовут?», нужно быть шпионом под прикрытием или кем-то вроде меня. Вот почему мне следовало догадаться, что произойдет нечто грандиозное, однако вместо этого я встал и задумался, какой сегодня день недели.
Больной человек, очнувшийся от счастливой амнезии сновидений, первым делом исследует собственное тело, ищет признаки поразившего его недуга и подмечает изменения. С тех пор, как со мной приключилась известная оказия, я по-другому и не поступал: каждый день начинался с проверки, полегчало ли мне и не вернулось ли имя. Наверное, дело дошло до некоторой доли смирения, поскольку никаких перемен не наблюдалось, и я не заботился о своем имени больше, чем вчера. Единственное, что я заметил, — это тошнота, настолько легкая, что и внимания не обратил. Сначала я подумал: «Какой сегодня день?» Затем: «Чем я собирался заняться?» Как вдруг: «Амбруаз Матьё».
Амбруаз Матьё?
Амбруаз Матьё!
Наконец: «Разбудить жену и сообщить новость?»
Супруга не любит, когда ее будят. Для этого нужен весомый повод, а у нас с ней сильно расходятся взгляды на выдающееся и рядовое. Самое главное — поспать еще полчасика. Я предоставил ее сновидениям и спустился приготовить завтрак.
За этим нехитрым занятием я полностью поддался потоку мыслей, как бывает, когда выздоровел, но не можешь не думать о затянувшейся ране, об исчезнувшем синяке. Прямо тянет пощупать то место, изучить его со всех сторон, поэтому я обратился к самому себе: «Ну что, Амбруаз Матьё? Похоже, вы выздоровели, Амбруаз Матьё? Вас по-прежнему зовут Амбруаз Матьё, Амбруаз Матьё?»
Я случайно налил себе двойную порцию кофе и чуть не намазал на хлеб горчицу вместо абрикосового варенья.
Когда Паскаль спустилась, я встретил ее словами:
— Ну-ка, спроси, как меня зовут.
Еще не проснувшись до конца, она недоуменно спросила:
— Амбруаз Матьё?
Весь день я только и думал что об этом чуде, но радовался осторожно, не переставая удивляться: что за странная болезнь? Сначала является из ниоткуда, потом таким же загадочным образом проходит. Удивительно, что на осмотрах ничего не обнаружилось. Больше похоже на кошмарный сон. Нет, ну правда, что за причуда — и так далее.
Я позвонил детям и сообщил им о своей болезни, которую тщательно скрывал с самого начала, и о выздоровлении. Оба вздохнули с облегчением: то, что рассказывала мама, сильно их обеспокоило. Сама мысль о том, что отец не помнит собственного имени, наводила на страшные выводы о его психическом состоянии, а так как они унаследовали часть моих генов, будущее выглядело пугающим. «Вот почему я им все рассказала, — оправдывалась предательница-жена. — Когда-нибудь от этого придумают средство, а дети уже предупреждены».
Прошел один день перемирия. Наверное, следовало завесить фасад дома флагами с моим именем… Я переписывал собственную биографию: жизнь поделилась на до, когда я даже не подозревал о нависшей опасности, и после — катастрофа, суровая, словно нападение, борьба, неоправдавшиеся надежды, отчаяние, битвы, усилия, постоянное давление, удивительным образом оказываемое пустотой. В этой парадоксальной войне вражеская оккупация сводилась к непрерывному отсутствию, и приходилось сражаться с врагом, чье коварство приняло форму небытия. За мной по пятам следовала даже не тень, а пропасть размером с меня, на грани которой приходилось двигаться на ощупь.
Теперь началась бесконечная череда одинаковых дней, сравнимых с теми, что я пережил ранее, не обращая внимания на радость и упоение от собственного имени.
— Тебе, наверное, полегчало, — заметила жена, — прямо груз с плеч.
— Так и есть, да, мне полегчало оттого, что я снова обрел вес своего имени.
У имен и вправду есть вес. Дети кинозвезд или высокопоставленных нацистов знают об этом не понаслышке и ощущают бремя наследия сильнее других. Журналисты, лишенные воображения, часто интересуются у них: «Тяжело ли приходится с таким именем?» Мне бы хотелось рассказать им, что ничуть не легче утратить имя вовсе, наблюдать, как оно отрывается и убегает прочь. Тут уже не получится обвинить и обличить кого-то, например отца или актера, — это между вами и вашим именем. Да и что вообще можно сказать о весе своего имени, когда вы сами, по собственному желанию отяготили его?
— Только представь, — предложила супруга, — вот так просыпается человек однажды утром и понимает, что его зовут Виктор Гюго…
— Думаю, он бы не разозлился. Его имя не тяжелое, а скорее как постамент, на который он каждый день водружал свой памятник. Под конец жизни он получал письма с адресом: «Виктору Гюго, проживающему на его авеню[5]» — и даже бровью не вел… Но, Паскаль, мое-то имя ничего не весит. Я обычный тихий пенсионер.
Поэтому оно и улетело так легко.
Я не обо всем рассказал супруге и полностью предоставил ее заблуждению, что мой день наполнился безоблачной радостью и плясками вокруг обретенного имени, которое я рассматривал под всеми углами, созерцал и прижимал к сердцу. Это было не так. Восторг довольно быстро омрачился. Через несколько часов я почувствовал легкое недомогание — все ту же тошноту. Испугался ли я возможного рецидива? Случившееся однажды способно повториться, причем без предупреждения, как и в первый раз.
Вероятно, именно эта мысль и вызвала недомогание, в котором я не мог признаться. Однако я предчувствовал что-то еще. За время борьбы с недугом бывало так — и я осознал это только теперь: я злился на собственное имя, оборвавшее нашу старинную дружбу и вынудившее его завоевывать. Возможно, я ошибался, обвиняя во всем не имя, а память и пытаясь укротить ее — ее, которая, несмотря ни на что, блистала в других областях и доказывала свою верность. Разве не будет справедливым предположить, что разрыв случился между мной и именем, являвшимся на самом деле не мной, а образом, что мне создали домочадцы, друзья, соперники, учителя, возлюбленные, собратья, читатели, почтальоны и налоговики — все те, кто действительно или мнимо любил меня, все те, для кого я был лишь гражданином? С чего вдруг эти лукавые, неискренние, одним словом, ложные фрагменты складываются в точное отражение моей личности и представляют меня? Хорошенькое дело: неделями бороться и отвоевывать то, что Гаспар назвал мишурой, — это имя, которое просто бросило меня без тени сожалений!
В остальном было ясно, что я ничего не вернул. Оно воротилось само, однажды ночью, без всяких на то причин — ровно так же, как и ушло.
Я описываю моменты раздумий ради точности повествования. На следующий день я был по-прежнему здоров. Вместе с именем вернулось ощущение чего-то знакомого, личного и очевидного, что оставалось со мной всю жизнь.
За несколько недель странное происшествие и вовсе забылось. Мы с Паскаль заключили негласный договор никогда больше о этом не говорить и даже не упоминать. Я воспринял случившееся как момент слабости и неуравновешенности — постыдный эпизод моей жизни, которая вернулась в привычное русло. Хозяин кафе по привычке приветствовал меня, когда я приходил с газетой:
— Добрый день, месье Матьё! Как дела, месье Матьё?
И мне приходилось напрягаться, чтобы вспомнить: когда-то, услышав веселое обращение, я оборачивался в поисках Матьё, с которым он разговаривал.
Вся поэзия регби сводится к форме мяча, а он, в свою очередь, является отличной метафорой человеческой судьбы. Мы пытаемся все предусмотреть, предугадать будущее и выстроить жизнь на возможностях. Однако не нам решать, в какую сторону отскочит мяч. Он сам выбирает, куда отправится после столкновения с землей. Иногда — прямо в руки к нападающему, а тот через пару метров сумеет зафиксировать попытку. А иногда — к противнику, приготовившемуся защищаться и уже нацелившемуся на контратаку, которую никто не сдержит. Главное решение не принадлежит ни одному из игроков. Оно зависит от мяча и его овальности — еще одно название для таинственной воли, что мы именуем судьбой.
Таким образом, наши жизни — игрушки в руках неизвестной высшей Овальности, смеющейся над нашими планами, решениями и иллюзиями, будто мы владеем своей жизнью. Придется ей покориться.
Бог овальный.
В течение всей профессиональной деятельности я размышлял над формой мяча для регби, однако мудрости мне это не прибавило: в то утро, когда я проснулся здоровым человеком, случился очередной отскок, а я и не догадывался.