В одной из комнат приюта случился пожар. Проблемы с проводкой. Погибли четверо мальчиков. Пожарные попросту не успели до них добраться.

Силу был одним из четырех.

Силу был одним из.

Силу был одним.

Силу был.

Мой бедный мальчик, только он окреп, только снова обрел маму и папу, только появилась надежда, что однажды он воссоединится с братом… и он умер один в своей кровати.

Я его видела.

Видела его тело.

Сирус мне запретил.

Сказал, что поедет вместо меня.

Я кричала и не могла успокоиться.

Ты спал, когда все это началось, и умер во сне.

Ты спал, мой милый невинный малыш.

Ты спал, не ведая о свершившемся кровопролитии.

Ты спал, безгрешный и несведущий.

Мы оставили тебя, Реми, со старой соседкой, Дилнаваз. На следующий день она увезла тебя в Лонавалу, где у нее был маленький домик.

А мы с Диной сели на заднее сиденье ее машины.

Сирус сел вперед, рядом с водителем Дины. За весь долгий путь он не произнес ни слова.

Я положила голову на плечо Дины. Кажется, на несколько минут я даже потеряла сознание — или мне только хотелось, чтобы так случилось. Помню, я думала: «Он умер, умер, умер», — и мечтала умереть сама, мечтала, чтобы смерть забрала меня, накрыла своим темным покрывалом. Я думала: «Вот что значит быть живым мертвецом». Я думала: «Все кончено, кончено, кончено».

Сестра Хиллари умоляла не смотреть на него. Сказала, что я никогда не смогу позабыть увиденного. Сирус пытался меня удержать, а я закричала: «Убийца!» Он убрал руки, будто обжегся. Он был в шоке. Он испугался меня.

Я его увидела.

Увидела его маленький трупик.

Увидела, что сотворил с ним огонь.

Я увидела его тело, презираемое и непонятое, искалеченное и скрюченное, отвергаемое и вызывающее лишь неприязнь. Увидела и рассмеялась. Сирус и Дина поморщились, а я все смеялась и смеялась. Ведь я увидела, что огонь с упоением полакомился его телом.

Его искалеченная нога полностью сгорела, и он наконец стал похож на обыкновенного мальчика. Обыкновенного мальчика без ног. Огонь поцеловал его обугленное левое ухо и спалил волосы. Забрался в розовые легкие и сжег их до черноты. Никто никогда не любил его тело так сильно, как этот огонь.

«Мерзкое отродье. Ублюдок, проклятый ты ублюдок. Пусть тебя черви сожрут. Ты будешь гнить в аду». Я даже не подозревала, что знаю такие слова, пока они не излились на Сируса. Больше у меня ничего не осталось. Когда он совершил этот чудовищный поступок, все встали на его сторону: мой отец, сестра Хиллари, Дина. Полицейские и суд, скорее всего, тоже его бы поддержали. А я была женщиной, у которой остались только слова. И я использовала их как оружие.

Я видела тело сына. Господь, за какие грехи ты низверг меня в эту бездну? Девять лет я любила сына; любила, когда он был рядом и когда был далеко. А теперь огонь мне почти ничего не оставил.

Меня поместили в психиатрическую лечебницу. Днем и ночью накачивали лекарствами. Когда их действие заканчивалось, я просыпалась и кричала. Помогал только крик.

Сирус приходил каждый день. Всякий раз с таким выражением, будто слишком туго завязал галстук на шее. Он плакал, говорил со мной и успокаивал. Прости меня, Реми, но я даже не спрашивала о тебе — ни разу за все это время. Я лишь пыталась стереть из памяти Силу, лежащего в кровати; один его глаз был еще открыт, а маленькое ушко, которое я так любила ласково теребить, сгорело дотла.

Из-за лекарств ночь и день путались, любовь и горе, вина и обвинения, жизнь и смерть — все для меня смешалось. Всякий раз, выныривая из забытья, словно пловец из воды, я кричала. Сирус по-прежнему навещал меня каждый день. Бывало, я просыпалась и видела его испуганный взгляд. Открывала рот, чтобы закричать. «Пожалуйста, Ширин, — твердил он. — Любовь моя, прошу. Умоляю…» Но я повторяла: «Убийца! Нелюдь! Ублюдок! Преступник! Ты убил его! Убил моего сына».

Похороны я пропустила — все еще лежала в больнице. Когда я наконец оправилась, Сирус сообщил еще одну дурную новость: Силу не разрешили похоронить в Башне молчания. Он был погребен по христианскому обычаю на приютском кладбище вместе с тремя другими погибшими мальчиками. Я поверить не могла, что сыну не провели парсийские похороны. Как будто его вообще никогда не существовало. Как будто я не рожала его.

Реми, я выжила лишь благодаря тебе. Ты потерял брата. Я не хотела, чтобы ты лишился и матери.

Наконец я вернулась домой. Каждый день давался с трудом. Мне тяжело было просыпаться, шевелиться, дышать. Есть я себя заставляла: при виде мяса и рыбы мне становилось дурно. Я не выносила звуков музыки: всего один минорный аккорд, сыгранный на виолончели, — и у меня начиналась истерика. Сирус ходил вокруг меня угрюмый, на цыпочках. Спал в комнате для гостей, и по ночам я часто слышала его плач. Я понимала, что с нашим сыном произошел несчастный случай. Но одновременно он был и убийством. Я знала, что Сирус горюет, пытается держаться на плаву ради бизнеса и улыбаться ради тебя. Но мне хотелось, чтобы он страдал, как я, и, как я, не жил.

Хуже всего было по субботам. Теперь вместо того, чтобы ездить в приют, я садилась в такси и ехала на кладбище. Брала с собой дюжину роз. На могиле установили надгробие, но на нем не было имен, только надпись: «В память о четырех жертвах пожара в приюте Святой Марии. Мы никогда вас не забудем». Потом я узнала, что этот камень поставил Сирус. Ну какой отец станет лишать сына именного надгробия?

Через полгода после смерти Силу я в сердцах спросила об этом Сируса.

— Я понимал, что его имя будет причинять тебе невыносимую боль, — сказал он. — Даже представить не мог, каково тебе будет, когда ты приедешь туда и увидишь…

— Что?

— Неопровержимое, финальное доказательство его смерти.

Я потрясенно уставилась на Сируса.

— Не верю ни одному твоему слову, — наконец сказала я. — Ты просто не хочешь, чтобы мир узнал, что ты наделал. Какой ты на самом деле человек.

Он поморщился, а я была рада. Тогда я хотела лишь этого. Уничтожить его, как он уничтожил меня.

Поэтому, Реми, я и начала тебя щипать.

Впервые это случилось ненамеренно. Сирус несколько месяцев пробыл дома и наконец вышел на работу. Ты был безутешен. Стоял на балконе, плакал и отказывался заходить в комнату, хотя его машина давно скрылась за углом. Я разозлилась и ущипнула тебя за руку. Ты тут же затих и испуганно на меня посмотрел. Тогда я впервые причинила тебе боль в гневе.

Увидев потрясение на твоем лице, я испытала две противоречивые эмоции: вину, само собой, и ярость. Мне казалось, ты не достоин привилегии жить. Один мой сын покоился в безымянной могиле, а ты, семилетний здоровый мальчишка, испугался какого-то щипка. Чем ты заслужил такое счастье?

Я тогда одернула себя, сама устыдившись ненависти к своему единственному уцелевшему сыну. Я обняла тебя и заплакала. Поняла, что испугала тебя. В те дни ты пугался всего, что вытворяла твоя безумная мать.

Но через неделю я снова тебя ущипнула. Нарочно, из злости. Хотела ли я наказать тебя? Или себя? После этого я снова мучилась от чувства вины.

Когда я сделала это в третий раз, Сирус заметил след на твоем плече. Он побледнел от ярости.

— Реми сказал, что ты его щипаешь, — сквозь зубы процедил он.

— Он пришел из школы и не делал домашнее задание.

— И что?

— Я решила его проучить.

— В этом доме… — Он сглотнул и начал снова. — В этом доме детей не обижают. Поняла?

Меня охватило безумное злорадство; я будто заранее предвидела следующие шахматные ходы в этой партии.

— Не обижают, — медленно проговорила я, — а просто позволяют им сгореть заживо.

Он замахнулся и почти меня ударил: я даже ощутила легкий ветерок у щеки. Но Сирус быстро отдернул руку. Меня это даже разочаровало. Его глаза пылали убийственной яростью. А я именно этого и хотела: чтобы он ударил меня, убил, стер с лица Земли и прекратил мои мучения. Чтобы пустая оболочка, что от меня осталась, упокоилась в могиле рядом с сыном.

Но я усвоила урок. Стала щипать тебя так, чтобы Сирус не замечал. За бедро. Живот. Спину. Перед возвращением мужа с работы переодевала тебя в пижаму. И ты догадался, что это наш маленький секрет; мне даже не пришлось тебе об этом говорить. Иногда мне хотелось, чтобы ты пожаловался отцу, но ты стоически переносил мои нападки. Прежде ты был счастливым веселым мальчиком, но злая мать задавила в тебе природную радость, и ты стал серьезным и молчаливым. Бывало, я шла в спальню и кусала себя за руку, била по щекам в наказание, но никак не могла перестать щипать твое беззащитное тельце. Помнишь этот ужасный год, Реми? Надеюсь, что нет. Я до сих пор сгораю со стыда, когда об этом вспоминаю.

Все закончилось так же резко, как началось. Ты уронил масленку на кухне, я испугалась, что ты порежешься об осколки, вскрикнула и обняла тебя. Отнесла в гостиную и хотела уже вернуться на кухню, когда ты вдруг вытянул руку.

— Щипай, мама, — сказал ты.

Меня будто ударили под дых. Я даже подумала, что сейчас потеряю сознание. Ты стоял, вытянув руку, будто приготовился сдавать кровь. И в каком-то смысле ты и правда был донором. Жертвовал свое тельце, усеянное синяками, матери-садистке.

— Щипай, мама, — повторил ты, и вся злоба, что отравляла меня в последний год, улетучилась. С того дня я перестала тебя щипать. Перешла на обидные слова, но ни разу больше тебя не тронула.

У меня остался последний секрет, которым я хочу с тобой поделиться. Попав в больницу, я испугалась. Поняла, что проведу последние дни своей жизни здесь, в Бомбее, вдали от тебя. Мне стыдно об этом говорить, но я завидую Моназ, тому, как легко она стала частью твоей жизни. Скоро она поселится в твоем доме и будет наслаждаться твоим обществом несколько блаженных месяцев. Никогда бы не подумала, что меня так опечалит мысль, что я, возможно, никогда не увижу внука — а именно так я воспринимаю ребенка Моназ.

Зато между нами больше нет секретов. Я благодарна Силу, что он раздумал прятаться и сделал так, чтобы его фотография случайно выпала из моего молитвенника. На днях, может, вчера, а может, сегодня утром — время бежит, я за ним не успеваю — мы улыбнулись друг другу, и я будто перенеслась в далекое прошлое, в те времена, когда нас было четверо и мы жили в нашем маленьком бунгало в Джамшедпуре. Жизнь потрепала нас, но тогда мы еще были одной семьей. Ты все время улыбался. И всякий раз мне казалось, что вся красота и доброта этого мира отражаются на твоем лице. Господь подарил мне идеального второго ребенка. Но, к несчастью своему, я верила, что мой первенец тоже идеален.

На этом, пожалуй, всё. У тебя скоро будет своя семья. Все, о чем я рассказала, случилось очень давно. Удивительно: каждый человек за одну жизнь будто проживает несколько. Но в конце концов, когда все проходит, остается только одно.

Назовем это любовью.

Реми, я мечтаю, чтобы вы с Кэти и малышом прожили долгую счастливую жизнь.

Бета[112], ты так долго бередил старые раны. Мялся, выбирая сентиментальные открытки на День матери, которые у твоих друзей получалось выбрать так легко. Недоумевал, почему не испытываешь ко мне естественной привязанности. Откуда я это знаю? Считай, что это материнская интуиция. Но, джаан[113], ты многое сделал правильно. Женился на женщине твердой, как земля, и готовой свернуть горы, лишь бы тебя защитить. Она подарит твоему сыну детство, которого у тебя не было.

Вот что я хочу сказать: не трать жизнь на ненависть к отцу. Прости его.

И, если это возможно, прости и свою старую мать. Не ради нее, а ради себя. Мне ли не знать, какова цена ненависти.

Близится день твоего отъезда. Я слышала, как ты обзванивал авиакомпании, пытаясь купить билеты, — ты-то думал, я сплю, но я не спала. Уезжай с высоко поднятой головой, Реми. Оставь нас в прошлом со всеми нашими слабостями, тайнами и неудачами, постыдной и ущербной человеческой природой. Это наша история — моя и Сируса.

Не надо считать ее своей.

Напиши свою прекрасную историю, сотканную из блестящей звездной пыли.

Это моя последняя просьба.