Полярная звезда не обманула. Третий раз действительно случился.

Не исключено, что дошло бы и до четвертого раза. Но скупая Зинина судьба умела считать только до трех. Потом в Надым приехала жена Ковбоя, и все закончилось. Вообще все. И сам Ковбой закончился. Он стал таскать сумки с продуктами и продал волчий тулуп, чтобы купить жене норковую шубу. Разве бывают ковбои с авоськами? И разве настоящих ковбоев волнуют такие мелочи, как норковые шубы?

Зине остались воспоминания лишь о трех встречах. Как кадры в кино, они сменяли друг друга. Кадр первый – она со шваброй, он подмигивает ей, дверь хлопает, и только клубы морозного воздуха вместо занавеса. Кадр второй – они притиснулись друг к другу в щели между домами. Он совсем рядом, упругий и большой, обжигает ее щеку своим горячим дыханием.

Кадр третий… О, этот кадр поставил гениальный режиссер, знающий толк в красоте и полновесном счастье. На первом плане видна кровать, на которой лежат двое – Зина и Ковбой, разомлевшие от любви и обессиленные от секса. Хромированные трубки, образующие высокое изголовье панцирной кровати, перегораживают окно тем самым замысловатым образом, что кажется, будто счастливые любовники находятся в тюремной камере за решетчатым окном. Побег невозможен. И как символ того, что в камере гораздо лучше, чем на воле, за окном на проводах сидят вороны, переругивающиеся хриплыми голосами. Одна фальшиво подражает саксофону, а другие не могут прокашляться от восторга.

Такую картинку Зина могла рассматривать бесконечно. А разные неловкие подробности можно вывести за кадр, вынести за скобки, постараться о них забыть. Жизнь всегда грубее и пошлее своего отражения в искусстве. Зина держалась за прекрасную картинку, отгораживаясь от навязчивых воспоминаний.

Вот она идет мимо Дома культуры, залитого светом в честь приезда артистов оперетты. И именно в этот момент на крыльцо выскакивает Ковбой. Выскакивает в одном свитере, потому что таким, как он, не страшен мороз. Зина замедляет ход под натиском желания расстегнуть свою шубку и впустить его в свое тепло. Ковбой закуривает жадными затяжками, затаптывает окурок и тут только замечает Зину. Она стоит поодаль, как собака, которая ждет, когда ее позовут. И он зовет. Точнее, машет ей рукой. Дескать, иди сюда.

Зина ни на секунду не забывает, что ему холодно, поэтому бежит со всех ног.

– Как тебя зовут? – спрашивает Ковбой.

– Зина, – радостно отвечает она.

– У сестры была кукла Зина, резиновая, с дыркой в боку, – хохочет он. Зина догадывается, что он принял на грудь не только искусство, но и порцию алкоголя. – Ну что?

– Что?

– Почему уклоняемся? Или ты не уважаешь товарища Штрауса?

Зина глупо улыбается, боясь признаться, что не знакома с этим товарищем.

– Пойдем! После антракта билеты уже не проверяют. Главное, морду кирпичом сделать. У тебя это получится. – Он опять почему-то смеется.

И вот они сидят рядом. Ковбой периодически достает фляжку и глотает из нее, не морщась. Зине он не предлагает. Но она и без того пьянеет быстрее его. На сцене полуголые женщины, одетые в страусиные перья, высоко задирают ноги, обнажая тонкую полоску трусов, покрытых чем-то блестящим. Громкая музыка придает им кураж, и всем в зале весело и немного похабно. И его рука, которая скользит по ее бедру, кажется неотделимой от возбужденного восторга, пронизывающего этот вечер.

Рука твердая, жаркая, жесткая, по-хозяйски лезет под юбку, раздвигает ноги, но Зина вспоминает, что на ней панталоны с начесом, потом шерстяные колготы и рейтузы с катышками. Она как ужаленная откидывает его руку и тут же пугается, что он может обидеться и не повторить свои приставания.

– Пойдем! – говорит Зина.

Так они оказываются у нее в комнате, на кровати с панцирной сеткой и круглыми набалдашниками. До утра он еще три раза спрашивает, как ее зовут, и она приходит ему на помощь:

– Как резиновую куклу с дыркой в боку.

Такой ответ его устраивает, и, напевая: «Любовь такая – глупость большая», он проваливается в сон. Утром Зина наслаждается картиной своего почти счастья. Изголовье кровати перегораживает окно, отчего оно кажется укрытым решеткой, и Зина мечтает о пожизненном заточении в камере на двоих – она и Ковбой. За окном каркают, словно откашливаются, вороны, то ли осуждая, то ли завидуя.

Зина хочет оборвать на этом воспоминания. Забыть, как он искал свои трусы, суетливо приговаривая: «Ни хрена себе, как меня с искусства повело! Спасибо, Штраус, удружил, твою мать». И как быстро убежал, извинившись напоследок. И как потом при встрече делал вид, что не узнает Зину, в чьей отнюдь не резиновой душе он проделал дырку, сквозь которую навстречу Полярной звезде вылетели незримым облачком радость и надежда.

Через девять месяцев родился сын Женька. Дыра затянулась, жизнь наладилась. Зина бухнулась в материнство со всей страстью женщины, которая наконец-то нашла того, кому нужна ее любовь. Покупала ему самые дорогие игрушки: машинки, конструкторы, пистолетики. Только фигурки ковбоев были под негласным запретом, их никогда не было в его детской коробке.

И еще она никогда не варила ему гречневую кашу.