Танат Ятгыргын прибыл в часть с осенним призывом. Солнышко еле выдавливало из себя последние капли тепла, и молодняк откровенно скис. Даже шутки у новобранцев выходили какими-то кислыми. Смельчаки вслух кляли военкомов, по воле которых они очутились в этом юродивом краю. Самые резкие ставили вопрос ребром: какой безумный враг может посягнуть на эту землю? Кому она на фиг сдалась? В отличие от зэков, они никого не ограбили, не убили, так кой черт им тут торчать? Остальные молчали, но по существу вопроса были с ними согласны.

Новобранцы мерзли при одном взгляде на негостеприимный колымский пейзаж. Они старательно горбились и сутулились, пытаясь таким образом удержать тепло, которое привезли с собой. Напоминали нахохлившихся воробьев, которых злая кошка в погонах согнала с насиженных мест.

На этом фоне трудно было не заметить молодого солдата с довольной рожей. Он щурился на солнце так, как будто лежал на пляже где-нибудь под Пицундой. Впрочем, когда он не щурился, глаза оставались такими же узкими, как щелочки, нанесенные двумя небрежными ударами острой бритвы по полотну плоского лица. Сын чукотского народа, он умел любить и ценить солнце даже за самую малость тепла и света.

В Советском Союзе народные остряки оттачивали мастерство, сочиняя анекдоты про чукчей. По популярности анекдотический чукча мог потягаться с самим Штирлицем. Особо невежественные люди думали, что чукчей и нет вовсе, их выдумали, чтобы было над кем посмеяться за рюмкой чая.

Танат Ятгыргын был живым доказательством того, что чукчи есть. Несмотря на то что советская власть сильно постаралась сделать из Таната нормального советского человека, он так и остался пареньком со своими чукотскими странностями. В интернате, куда свозили детей оленеводов, маленький Танат достал всех учителей глупыми вопросами. Например, ему не давало покоя, как русские обходятся теми словами, которые придумали для описания снега. У них есть масса прилагательных, но все они про красивости. Снег для русских бывает белый и серебристый, пушистый и ноздреватый, переливающийся и искрящийся. А как русские называют снег, по которому косуля может пробежать, не поранив ноги? И как по-русски будет снег, который режет ноги косуль тонкими ледяными бритвами? Тогда волки пойдут по кровавому следу и нагонят добычу быстрее охотника. Как же можно прожить без слов, определяющих успех охоты?

Красивый снег к делу не пришьешь. Это все лирика, только для стихов и годится. Стихами сыт не будешь, в этом Танат был убежден. Сколько ему ни говорили, что Пушкин – солнце русской поэзии, он знал, что без солнца не растет ягель, без ягеля умирают олени, а без оленей умирает его народ. А без Пушкина выживет и ягель, и олени, и чукчи. Так что до солнца ему далеко.

Еще Таната бесконечно удивляло, что на Большой земле люди не понимают, что мужчина и женщина – это разные животные. Он изумился, когда услышал, что детей приносят аисты. Конечно, нет! Любой чукча знает, что девочек приносят кукушки, а мальчиков – старый ворон. Может, поэтому мужчины и женщины его племени произносят многие слова по-разному. И даже на нарты ни одна уважающая себя женщина не сядет так, как мужчина. А тут, в интернате, учитель и учительница сидят на стуле совершенно одинаково. Странные люди, им бы у чукчей спросить.

Танат попал во взвод, которым командовал младший лейтенант Зуев. Взвод был обычным. С традиционным делением на касты. Но в отличие от Индии, где касты подобны родовому проклятию с жесткими границами, переход между военными группами был не просто возможен, а неизбежен. В этом был привкус гуманизма и намек на социальную справедливость. Уровень восхождения от салаг к дедам определялся армейским стажем. Чем больше дней проведено в строю, тем ближе заманчивая ступенька, встав на которую можно не только спускать вниз мытье сортиров, но и срывать плохое настроение. Ушастые новобранцы терпели унижения и побои, мечтая о днях, когда придет их очередь стать доминантными самцами. Справедливость сводилась к слову «очередность».

Зуев это явление не поощрял, но и не пресекал. Сохранял нейтралитет, считая дедовщину традицией, которая не им заведена, не ему, стало быть, ее и заканчивать. Он был обычным взводным, заинтересованным в том, чтобы служба шла своим чередом. Чтобы в сортирах было чисто, а в казарме не воняло портянками. Чтобы сапоги сияли приятным глазу кирзовым матовым блеском. Чтобы к празднику на стене висела стенгазета. А детали этого процесса его не волновали. Устав – это, конечно, святое. Но неуставные отношения, если без перебора, только повышают эффективность решения поставленных задач. Кто стирает портянки и моет сортиры, комвзвода не интересовало. Главное, чтобы результат радовал.

Понятное дело, иногда случались накладки. Зуев помнит, как при общем построении этот дуролом Стрежак, которому вечно больше других надо, прошелся перед строем и велел некоторым солдатам выйти вперед. Потом спросил у них срок службы. Те оказались новобранцами.

Зуеву тогда сильно досталось.

– Ты думаешь, как я их вычислил? – кипел Стрежак, вызвав Зуева к себе.

– Не могу знать. – Зуев смотрел прямо перед собой, лишь бы не встречаться глазами с взбешенным Стрежаком.

– Не можешь знать? А я тебе скажу. Они же у тебя все с красными глазами, как кролики-альбиносы. Нет, я тебе больше скажу. Как невыспавшиеся кролики-альбиносы. Что у тебя во взводе творится?

Зуев злился. Хотелось сказать, что творится не во взводе, а в стране. Творится подготовка к годовщине Великой Октябрьской социалистической революции со всеми вытекающими последствиями. От взвода требуют достойный вклад в оформление красного уголка.

– Что молчишь? – напирал Стрежак.

Зуев молчал. Он не мог быстро сочинить правильный ответ. От волнения соображение притупилось, а говорить правду было категорически нельзя.

Не дурак же он рассказывать, как накануне просмотрел личные дела новобранцев и нашел несколько полезных людей. Один до армии рисовал афиши в кинотеатре, другой работал резчиком по дереву. В помощь им присмотрел еще одного маляра. Поскольку такие дела вершатся исключительно по воле сердца, пламенного, как мотор, никакого приказа не было. Зуев только шепнул пару слов Парамонову, без пяти минут дембелю, и умыл руки.

К утру в красном уголке висела радостная стенгазета, посвященная Великой Октябрьской революции, чем-то неуловимым напоминающая оптимизм советских кинофильмов. Заодно весь состав Политбюро был переодет в новые резные рамочки, виртуозно выполненные ручным лобзиком. За неимением кисти маляр научился красить рамочки зубной щеткой.

Серега Парамонов, отвечающий за подготовку наглядной агитации, получил от Зуева благодарность. А троица новобранцев получила от Парамонова право три дня не стирать портянки старослужащих, чему ребята очень обрадовались. Словом, все были довольны, кроме въедливого Стрежака. Чтоб ему больше ни одной звезды на погоны не упало!

Комвзвода не особо боялся гнева начальства, потому что знал: Стрежак далеко, а он, Зуев, близко. Так близко, что в висок любому солдату дышит. Случись что, никто не посмеет рта раскрыть, иначе жизнь из тяжелой превратится в невыносимую. Любой фингал, засиявший на морде молодого бойца, всегда можно было списать на коварство тумбочки, о которую тот запнулся по дороге в сортир. И сколько Стрежак ни проводил свои расследования, все кивали на тумбочку.

Проблемы начались, когда во взвод северным ветром надуло чукчу Ятгыргына.

У того в голове была какая-то странная картина мира, в которой был свой порядок вещей, размеренный и неизменный. Талый снег питает ягель, ягель едят олени, оленей едят люди. А еще люди убивают волков, посягающих на оленей. Человек включен в размеренный ход вещей на правах части целого. Все люди равны. Выше только духи и шаманы, без которых его народу не выжить. А поскольку старослужащий Парамонов ни то и ни другое, то нет у него никаких особых прав на доминирование. Ятгыргын внимательно читал устав и знал, что Зуева слушаться надо, он командир, а про Парамонова там ни слова не сказано.

Танат Ятгыргын добродушно пропускал мимо ушей шутки про чукчей, не отделяя юмор от издевки. Тихий, незаметный, он отзывался на «узкоглазый», не видя в этом унижения. Глаза ведь и вправду узкие, с этим не поспоришь. Казалось, что стужа выморозила в нем упрямство, а метель вымела за порог болезненную обидчивость.

Никто не понимал, почему этот парень, представляющий собой, казалось бы, идеальную мишень для тычков и издевательств, живет относительно спокойно. Не понимал, потому что разговор Таната с главным обидчиком молодняка, Серегой Парамоновым, прошел без свидетелей.

Случилось это на второй неделе прибытия чукчи на Колыму. Не успел Танат пощуриться на колымское солнце, как началось все худшее, что вмещается в слово «дедовщина».

Тогда Танат подошел к Сереге Парамонову и удивил его просьбой:

– Поговорить надо. Отойти надо.

Тот усмехнулся. Все эти разговоры испуганных новобранцев известны ему заранее. Сейчас скажет, что ждет посылку из дома и что ему одному всего не съесть, что готов поделиться просто так, от широты душевной. Так наивные лопухи пытаются купить спокойствие.

Серега столько раз слышал эту байду, что обзавелся фразочкой, которую с особым удовольствием выдавал в конце разговора. Говорить надо было с оттягом, слегка скривив губы и сплевывая в конце, иначе не будет нужного эффекта.

– Поделиться, говоришь, хочешь? Прямо пополам, по-братски? А ты берега не попутал? Все отдашь, купец хренов.

И дальше только смотреть, как обтекает тот, кто еще минуту назад на что-то надеялся.

Вот и сейчас он пошел за Танатом в предвкушении хорошо отрепетированного спектакля.

– Сказать хочу, – начал рядовой Ятгыргын. – Важная вещь, сказать надо.

Серега подбадривал доброжелательной улыбкой. Работал на контрасте: сначала обнадежить, потом срезать под дых.

– Попросить надо.

– Ну! Проси, – голосом золотой рыбки позволил Серега.

– Не трогать меня прошу, меня трогать нельзя, – спокойно сказал Танат.

Серега даже растерялся на какое-то мгновение. Наивная дерзость чукчи била все рекорды.

– А ты берега не попутал? – первое, что вспомнилось из прежней заготовки. – Ты с кем торгуешься, купец хренов?

Серега отчаянно плыл куда-то не туда. Всем своим видом узкоглазый давал понять, что торговаться не намерен.

– Я не купец. Я охотник.

– Подстрелишь меня? – заржал, ободряя себя громким хохотом, Серега. – Как белку, в глаз?

– Нет. Человек не белка. Человека нельзя. Никак нельзя.

– И че? Не белка, не олень… Утомил ты меня, узкоглазый.

– Снова говорю: не трогай меня, – без тени страха повторил Танат. – Меня нельзя трогать.

– Особенный, что ли? – Серега сплюнул.

Правда, это надо было сделать в конце разговора, но сегодня все шло не по сценарию.

– Нет, не я. Мамка особенная.

– Ага, смотри, чтоб я не обделался от страха. И кто она у тебя? Председатель обкома?

– Нет. Она не коммунистка. Она шаманка. Накажет, сильно накажет, любит меня очень. – В глазах чукчи блеснуло горделивое превосходство.

– Ведьма, что ли? – попытался заржать Сергей, хотя на душе потянуло холодом.

– Нет, просто шаманка, между миром живых и мертвых ходит.

Ятгыргын сказал это так буднично, словно даже малые дети должны знать такие очевидные вещи.

Серега сплюнул второй раз. Просто чтобы заполнить паузу. Не зная, что ответить, он процедил:

– Иди на хрен.

И сам пошел прочь, всеми силами придавая походке прежнюю беспечную развязность. Даже засунул пальцы под бляху ремня, оттянув его пониже, как могут носить только дембеля. Расхлябанно, враскачку он шагал к казарме, давая понять этому подмороженному чукче, что он, Серега Парамонов, ни на минуту не спасовал перед какой-то там шаманкой. Он комсомолец и знает, что вся эта гнилая тема про ведьм и колдунов годится только для его шамкающей бабки. Не для него, обладателя золотого значка ГТО, отличника боевой и политической подготовки.

Но за золотым значком пряталось обычное сердце, которое от шамкающей бабки по непонятным каналам впитало безусловную веру в иное, не облекаемое в слова, но существующее на правах безусловной истины. И никакая боевая и политическая подготовка не могла отменить эту веру, запрятанную в самые глубокие овраги души комсомольца Сереги Парамонова. Сколько бы он ни повторял, что души нет, что это поповские бредни.

С тех пор стали замечать, что гроза молодняка, Серега Парамонов, обходит салагу Ятгыргына по кривой дуге. Предпочитает прессовать других. Как будто между ними натянута невидимая проволока, по которой пущен ток.

Время работало на Ятгыргына. С каждым днем приближался новый призыв, а значит, прибудут молодые солдаты, которые заменят прежних салаг на нижней ступени армейской иерархии, которые, в свою очередь, сделают шаг вперед навстречу заветному дембелю и праву напоследок поглумиться над новобранцами.

А пока Ятгыргын болтался внизу, в самом подножье армейской пирамиды, и угрюмо наблюдал, как разница в каких-то два года, ничтожная и незаметная на гражданке, разводит людей по разные стороны прав и обязанностей, помечая одних синяками, а других сбитыми костяшками на острие сжатых кулаков.

После разговора с Парамоновым Танат воздвиг вокруг себя защитный кокон. Но в самом крепком чуме пронырливый ветер всегда найдет щель, сквозь которую будет уходить спасительное тепло.

Приказ министра обороны опоздал. События развернулись со скоростью сил быстрого реагирования.