За Любой наблюдали зорко и терпеливо. Ежедневно брали всевозможные анализы, прослушивали и простукивали, оттягивали веко, как будто там могут спрятаться тайные признаки перемен. Санитары и медсестры были предупреждены о необходимости докладывать Павлу Петровичу о любых изменениях в ее состоянии.

Но ничего не происходило. Люба сидела на стуле, придвинутом к окну, и смотрела в одну точку. В эту точку, как в мушку на прицеле, попадала то ворона, то гонимый ветром пакет, то надутая обидой на ветер тучка. Видимо, скучно ей не было. По крайней мере, ее лицо не выражало недовольства или усталости. Оно вообще ничего не выражало. Таких Павел Петрович называл про себя «человек-овощ».

Изменилось скорее поведение Варвары. Она лишилась покоя. Ночью ворочалась, мучаясь бессонницей, днем вздыхала и нарезала по палате нервные круги. На третий день она прогнала санитарку, объявив, что сама покормит Любу.

– Ну-ка, открываем рот, – ласково говорила она. – Давай, давай. Вот так, хорошо. Умница. Каша говно, но есть надо.

Люба жевала с таким же равнодушием, с каким монах говорит о сексе. Но это ничуть не смущало Варвару.

– А мы с мужем, когда в Крыму жили, полюбили чебуреки. Это как наши беляши, только тонкие, хоть на вилку скатывай. А ты пробовала чебуреки? Нет? Ну и не надо тебе. Жирное и жареное, говорят, не полезно. Хотя кто говорит? Врачи и говорят. А много ли они понимают?

Люба молчала, но это ничуть не смущало Варвару. Она продолжала:

– Надели белые халаты и думают, что они в домике. Это сынок мой, Витюша, так говорил. Бывало, убегает, я за ним, чтобы поел, а он ладошки над головой сложит, как будто это крыша, и кричит: «Я в домике». Значит, трогать нельзя, не будешь же в чужой дом вламываться. Так и жили, да…

Люба молчала, но съедала всю кашу, чего прежде за ней не водилось. Санитарка принимала пустые тарелки и докладывала об этом главврачу. Персонал шушукался, не понимая, почему столько внимания этой замороженной тетке, но решили, что из-за сестры. Руслана запомнилась многим своим обещанием разнести эту халабуду. А такие, как она, слов на ветер не бросают. Протаранит любого, кто встанет у нее на пути. Грудью протаранит.

Через пару дней Варвара прогнала санитарку, которая пришла укладывать Любу в постель:

– Мы большие девочки, сами справимся.

Перед сном она расчесала Любу, приговаривая:

– Ничего, ничего, знаешь, какая долгая на Колыме ночь? Кажется, что вечная. А потом все равно приходит солнышко. И твое солнышко еще взойдет. Ты только помоги мне маленько. Захоти жить. Я вместо тебя этого сделать не могу. Только твое желание нужно. Хоть искорка. А я уж ее раздую.

Многое бы отдал Павел Петрович, чтобы слышать эти разговоры, но они прекращались, когда он заходил в палату. Заходил регулярно, под видом дежурного обхода. Однажды ему показалось, что Люба скосила на него взгляд, но пригляделся – нет, померещилось.

Так он и не уловил тот момент, когда лед тронулся. С вечера река закована в ледяные кандалы, а утром их обломки уже плывут по воде, грохотом извещая, что река свободна. Так же и с Любой. С вечера медсестра заходила в палату и ничего не заметила, а утром прибежала к Павлу Петровичу с выпученными глазами и перекошенным ртом.

– Там… Пойдемте скорее вам надо это видеть!

– Что-то случилось?

– Случилось!

– Где?

– В седьмой палате.

Павел Петрович не стал задавать вопросов. Он несся по коридору как человек, которому сказали, что он выиграл миллион, но это не точно. Медсестра отставала и кричала вдогонку:

– А я, главное, захожу с утра, а там такое. Чуть не родила от удивления.

Учитывая, что медсестра не была беременной, в палате случилось настоящее чудо.

Павел Петрович влетел в палату без стука. Ему было не до приличия. И тут же понял, что все пропустил. Маховик в Любиной голове запустился, сохранив тайну, как это произошло.

Люба сидела на своем стуле, но приставлен он был не к окну, а к кровати Варвары. Вид у Варвары был такой, как будто она подняла немыслимую тяжесть. Руки дрожали, под глазами залегли сиреневые тени, по лицу разлилась синюшная бледность. Странно было видеть бойкую Варвару Степановну в такой степени измождения. Люба сидела на приставном стульчике и гладила Варвару по руке, глядя на нее с нежностью и тревогой.

Павел Петрович встал как вкопанный и открыл рот.

– Все хорошо, – тихо сказала Варвара Степановна. – Уходите.

– Позвольте! Что значит – уходите? Я главврач и просто обязан…

– Варя устала, – перебил его скрипучий голос.

Павел Петрович и догнавшая его медсестра, не мигая от удивления, уставились на Любу. Голос напоминал хрип старого патефона, который волочет пластинку, царапая ее затупившейся иглой. Последний раз Люба издавала звук, когда смеялась над пацаном, которого укатывала Руслана. Смеялась, пока не выпала из окна. Потом были годы тишины. И вот постаревшие, измученные немотой голосовые связки мучительно извергают из себя новые звуки. Изумленно прислушиваясь с своему такому незнакомому голосу, Люба повторила, с трудом проталкивая слова:

– Иди. Устала Варя.

Павлу Петровичу не оставалось ничего, кроме как уйти. Медсестра шла следом и причитала:

– Ну и работа. С этими психами сама умом тронешься. Думали, что овощ, а оно вон как вышло.

Павел Петрович еле сдерживался. Крайнее раздражение овладело им. Было чувство, что у него украли праздник. Украли радость подсматривания за чудом. Оно просто свершилось. Без его ведома и участия, без протоколов и обнаружения предвестников. Как будто он опоздал и роды прошли без него. Он даже пуповину не перерезал.

И тут, как назло, медсестра запричитала:

– Я как этот голос услышала, аж мурашки, чуть не родила от страха.

Павел Петрович сорвался на крик:

– Пошла вон!

– Куда?

– К черту, к дьяволу! Да хоть в роддом, только заткнись.

И, зло развернувшись, зашагал в сторону своего кабинета. Слава уплыла из рук, надежда на известность поматросила и бросила. Ни диссертации, ни статей не будет. Проклятая Варвара Степановна сотворила чудо втихаря, исподтишка и категорически не взяв его в свидетели.

Хотелось бить по боксерской груше, но ее в психбольнице не было. Понимая, что не может успокоиться, Павел Петрович позвонил Вике и вызвал ее к себе. Секс ничего не изменит, но поможет пережить удар.

Вика, как настоящий товарищ, пришла по первому зову. И когда она, игриво сбросив туфли на высоких, изумительно тонких каблуках, повела босой ногой по его штанине, забираясь под халат, и когда тяжелое мужское желание начало заглушать горечь поражения, в кабинет ворвалась эта невыносимая грудастая Руслана.

Незваная гостья уставилась на босую Вику и выразительно высказалась:

– Значит, так, Паша, или ты отдаешь мне сестру, или я все-таки разнесу эту вашу халабуду на кирпичи.

Подумав, она добавила:

– И молись, чтобы Любаше не стало хуже.

Вика начала верещать на тему «как вы смеете», а Павел Петрович молча кивнул. Пусть забирает свою сестру, черт с ней. Все равно его наполеоновские планы рухнули. Не удалось набросить на чудо сеть анализов, разложить его на спектр составляющих, превратить в цифры и графики. Оно выпорхнуло из расставленных силков. Осталось эфемерным и непостижимым.

– Завтра мы подготовим все необходимые документы для выписки, – зло сказал он. – Хуже ей не стало. Только лучше. Как говорится, несмотря на старания врачей, пациент выздоровел.

И он истерично засмеялся.