Профессор сдал. Издалека, благодаря характерному движению левой руки, он был узнаваем, а вблизи бросалось в глаза, как он постарел. Павел Петрович прикинул, сколько лет прошло с их последней встречи, и понял, что это не возраст. По примерным расчетам выходило, что профессору около шестидесяти. Судя по тому, как он похудел, над ним безжалостно изгаляется онкология. Болезнь, как виртуозный скульптор, поработала над ним. Прорыла по щекам канавы морщин, сточила щеки, истончила губы.

– Вот, сестру проведать пришел. – Старый профессор еле держался на ногах.

– Как сестру? Ефим Соломонович, почему не позвонили?

– Зачем же беспокоить? Я слишком много, как говорится, знаю, чтобы быть наивным. Положение сестры от ваших усилий почти не зависит.

– Ну не стоит так уж принижать возможности медицины, тем более вам, человеку, который вводил меня в профессию, – слегка пожурил Павел Петрович, но сделал это мягко, в шутливой манере.

– Да ничего я не принижаю и тень на профессию не бросаю, тут особый случай. – Слова давались профессору с трудом.

– Как фамилия сестры? Да что это мы на ходу разговариваем? Пройдемте ко мне в кабинет.

Павел Петрович старался быть максимально гостеприимным, хотя в душе шевелилась тревога. Что за сестра, какое лечение он ей назначил? Не случится ли скандал? Все-таки Ефим Соломонович хоть и на пенсии, но профессионал высшего класса, его не уболтать, как прочих родственников.

Старый врач как будто обрадовался приглашению:

– Ну ведите, показывайте, как тут устроились. А если еще и чаю предложите, так буду вам крайне признателен.

«Понятно, что чай, – подумал Павел Петрович, оценивая масштаб урона, нанесенного болезнью. – Виски тебя уже убьет».

В кабинете профессор окинул взглядом пространство и, как показалось Павлу Петровичу, остался доволен. Кабинет был обставлен без шика, но со вкусом. Мебель не новая, но добротная. Учитель одобрительно цокнул языком и сел, тяжело переводя дыхание. Кресло под ним даже не скрипнуло. «Совсем исхудал старик», – подумал Павел Петрович.

Главврач суетился с организацией чая и чувствовал, что Ефим Соломонович как будто присматривается к нему. Вроде и не глядит, полуприкрыл глаза, но сосредоточен до крайности. И наблюдает за бывшим учеником испытующе, как на экзамене.

Павел Петрович за годы общения с людьми с неустойчивой психикой как будто заразился от них, перенял какие-то тонкие настройки. Стал чутко улавливать то, что другие не замечают. Его внутренний локатор стал работать на других частотах. Вот и сейчас он, повернувшись к учителю спиной, чувствовал, что тот смотрит неотрывно, оценивающе.

Наконец чай заварился, и Павел Петрович присел напротив бывшего учителя. Он разливал чай и думал, как построить разговор. Но Ефим Соломонович освободил его от выбора.

– Павел, позвольте мне без отчества к вам обращаться. – И, не дожидаясь согласия, продолжил: – Я ведь немного схитрил. Неслучайно мы встретились, я вас искал, мне крайне необходимо с вами поговорить. И даже попросить кое о чем.

– К вашим услугам.

– Вы, наверное, заметили, что собеседник из меня никакой. Быстро устаю, простите. Поэтому позвольте сразу о главном, без предисловий.

Павел Петрович кивнул, изобразив максимум понимания и сочувствия.

– Как вы уже знаете, у меня в вашей клинике лежит сестра, Варвара, – продолжил Ефим Соломонович. – Она мне сестра по матери, единоутробная, так это, кажется, называется. У нас разные отцы, но ближе ее у меня никого нет. – Старик помолчал, как будто взвешивая степень допустимой откровенности, и продолжил: – Душа болит за нее, адским пламенем душа моя пылает.

– Как фамилия? Вы мне так и не сказали.

– Фамилия у нее по мужу, Стрежак она. Варвара Степановна Стрежак.

Павел Петрович сделал вид, что собирается с мыслями для обсуждения диагноза. Сам же судорожно стал сканировать список больных. Стрежак, Стрежак… Кто такая? Варвара Степановна Стрежак… Не та ли это тетка, что за месяц уже двух соседок поменяла? Обеих выписали, причем с явным улучшением. Да, точно! Родственники еще Павла Петровича как бога благодарили. Они уж и надежду потеряли, ничего не ждали, как вдруг резкий прогресс. Павел Петрович, конечно, сделал вид, что это его рук дело, но понимал, что вряд ли имеет к нечаянному выздоровлению хоть какое-то отношение.

Как профессионал, он знал, что такое в психиатрии случается. Наложение массы обстоятельств, сочетание медикаментов, атмосферного давления, песни по радио, запаха духов медсестры, да мало ли какие мелочи подцепят на крючок нейронную связь и выволокут ее из подвалов беспамятства. И никто не знает, что именно сработало. Все вместе. И нет автора этой победы. Только невольные соучастники.

Вот таким соучастником и оказался Павел Петрович. В улучшении состояния этих двух женщин не было его заслуги. А может, и была, кто знает. По крайней мере, он сам не понял, как такое случилось. Схему лечения он не менял, благоприятных прогнозов не строил, но, возможно, нечаянно попал в яблочко. Психиатрия – это вообще блуждание в темном лесу. А все достижения науки – это малюсенький фонарик, который освещает дорогу ровно на один шаг вперед. И не видно, что там дальше. Идешь, идешь, освещая собственные ноги, и выходишь на свет. Или, наоборот, заходишь в тупик. Но объяснять родственникам ничего не стал. Зачем ронять авторитет отечественной медицины и свой лично? Принял благодарность с усталой улыбкой человека, который достоин всех этих речей в его честь и, что немаловажно, ценных подарков. Одна семья, победнее, подарила серебряную стопку для водки, а вторая преподнесла подарочный сертификат на туристическую поездку. Хватало примерно на Турцию. Не Мальдивы, конечно, но тоже неплохо.

Все эти мысли вихрем пронеслись в его голове. Так что там с этой Стрежак? Эту пациентку он почти не запомнил. Попала к ним, если он правильно помнит, по причине нервного расстройства, проявляющегося, в частности, в полном отказе от еды. Но пока они решали, что с ней делать и можно ли еще потянуть с принудительным кормлением, она сама протянула руку за кефиром. Так все и рассосалось. Оставили под наблюдением. Тихая, хлопот не доставляла. Клиническая картина ровная. Правда, не очень понятен диагноз, но похоже на невыраженную шизофрению.

– А, да-да, Варвара Степановна Стрежак, – бодро отозвался он. – Конечно, помню, ничего угрожающего. Я бы даже сказал, ничего настораживающего. Обычное паническое состояние, острая форма депрессии и, как следствие, отказ от пищи. Но уход и правильное медикаментозное сопровождение стабилизировали ее состояние.

И замолчал, наткнувшись на острый, почти физически пронизывающий взгляд профессора. Тот молча просил прекратить пустые разговоры. А по существу Павлу Петровичу сказать было нечего.

Ефим Соломонович отхлебнул чаю и очень аккуратно поставил чашку на блюдце. Павел Петрович заметил, что у того дрожит рука.

– Павел, давайте не будем вести этот пустой разговор. – Он выжидающе посмотрел на главврача и, получив ожидаемый кивок, продолжил. – Я скажу вам нечто такое, от чего вы можете подумать, что я выжил из ума. Заранее прошу прощения, что буду нести ахинею, противную человеку с высшим медицинским образованием. Я всегда воспитывал студентов как поборников чистого разума, стоящих на почве жесткого материализма. И вот теперь, в конце жизни, испытываю растерянность, почти панику.

Ефим Соломонович замолчал. Павел Петрович не перебивал, терпеливо ждал продолжения. Он понимал, что наступило время монолога.

– Моя сестра Варвара прожила не самую простую жизнь, – продолжил профессор. – Она старше меня на пять лет, у нас разные отцы. Впрочем, я это уже говорил. В детстве мы были дружны, но потом она вышла замуж, и мы стали видеться лишь изредка. Долгие годы практически не общались, у каждого была своя жизнь. Муж ей достался военный, они мотались по гарнизонам вплоть до Колымы, потеряли там ребенка… Но подробностей я не знаю, Варвара мне ничего особо не рассказывала, это была, как я понимаю, закрытая тема. Она вообще никогда на жизнь не жаловалась. Не жаловалась и не откровенничала. После смерти мужа у нее за душой не осталось ни копейки. Он до этого демобилизовался, видимо, не особо нашел себя на гражданке. Это мне кто-то из дальних родственников шепнул. Словом, свой серебряный возраст Варвара встретила в полном одиночестве и отчаянной бедности.

Павел Петрович начал скучать. Рассказы про тяжелую жизнь своих пациентов он выслушивал регулярно. Родственники любили поговорить о том, что душа не выдержала испытаний судьбы, надорвалась. В этом была частица правды, но лишь частица. Никто не знал, почему кто-то выдерживает во сто крат больше и выстаивает, а кто-то ломается.

Он подавил зевок, что не укрылось от Ефима Соломоновича.

– Не буду утомлять вас подробностями, – спешно пообещал тот. – Перейду сразу к финалу. Похоронив мужа, Варвара стала затворницей, почти не выходила из дома. Я настоял на ее переезде в Москву, чтобы хоть как-то скрасить ее одиночество. Конечно, удалось купить ей самую захудалую квартирку в жутком районе, где селятся одни мигранты. Но мы и тому были рады. Я ездил, навещал ее. Как профессионал, я не мог не заметить, что Варвара порой проваливается в какое-то странное состояние… Как бы это поточнее выразиться, она становится словно не от мира сего. Нет, ни один диагноз не подходил, но я видел, что с сестрой что-то происходит. Это нельзя назвать безумием в том смысле, в каком обычно используют это слово. Она прекрасно ориентировалась в пространстве, ее не подводила память, но она, как бы это вам объяснить, словно балансировала на грани каких-то миров и иногда, мне казалось, переходила эту грань. Стала говорить странные вещи. Что видит нити судеб, может их распутывать… Вы же понимаете, что я не мог воспринимать это всерьез? Но как только я начинал убеждать ее в необходимости обследования, она замыкалась и на какое-то время говорила со мной исключительно о погоде и ценах на электричество.

Павел Петрович кивнул. Ему было жалко пустой траты времени. Он сто раз слышал подобное. Каждый раз родственники описывали свои первые догадки о душевном нездоровье близкого человека, как будто открывали Америку. Вот и профессор туда же.

Казалось, что Ефим Соломонович уловил состояние главврача, потому что сказал:

– Знаю, вам это кажется заурядным. Вы заранее решили, что она больна. И какая тогда разница, что рисует ее больная фантазия. Я тоже так думал. Но скажите мне, как объяснить тот факт, что соседка Варвары по лестничной клетке, одна из немногих, с кем сестра продолжала общаться, родила на пятом десятке. И это была ее первая беременность, а ведь врачи ставили полное, безнадежное бесплодие.

«О, это уже старческий маразм, – подумал Павел Петрович. – Такие истории только в поездах дальнего следования рассказывать. Чудо из чудес. А копни поглубже, так мужика сменила, завела жеребца-любовника, вот и все дела».

Ефим Соломонович словно подслушал мысли Павла Петровича:

– Вам кажется, что это совпадение. Но Варвара мне до этого рассказывала про соседку, говорила, что у той душа светлая, что такие обязательно должны иметь детей.

Он вздохнул, понимая свою беспомощность убедить в чем-то бывшего ученика.

– Я понимаю, что это звучит странно. Но я стал внимательно прислушиваться к тому, что она говорит. Даже записывать. И знаете, в интернете я нашел интересные совпадения. Подобные воззрения на сущность бытия, на управляемость судеб имели некоторые культы, в частности северных народов…

«В интернете? Серьезно? Как безжалостно время, – с тоской думал Павел Петрович. – А ведь когда-то он был светлейшей головой отечественной психиатрии».

Но Ефим Соломонович уже возбудился от собственного рассказа, и его было не остановить.

– Варвара почти не выходила из дома, жила отшельницей, но однажды я уговорил ее прогуляться. Мы сели на скамейку в парке, и тут, прямо перед нами, разыгралась отвратительная сцена. Малыш уронил мороженое. Ну уронил и уронил, казалось бы. Но его мамашка просто слетела с катушек. Орала, обзывала дебилом, криворуким, поддала мальцу по шее… Словом, это было отвратительно. Малыш даже не плакал, скулил и трясся весь, как кутенок. Я, конечно, сделал ей замечание, и она, разумеется, меня послала. Потащила ребенка, шпыняя на ходу… Вот, собственно, и все.

– Да, агрессивное поведение родителей встречается все чаще, – сказал Павел Петрович первое, что пришло на ум.

Ефим Соломонович нетерпеливым жестом обор-вал его:

– Не в этом дело. Слушайте дальше. Я перевел глаза на Варвару и испугался за нее. Она застыла, побледнела и… Никогда не забуду ее руки, этот жест стоит перед глазами. Она обхватила себя руками, как будто спеленала, удерживая от чего-то. Пальцы буквально впились в ребра. Вы, может, заметили, Варвара никогда не снимает с руки крупный перстень. Так вот я боялся, что она поранит себя им. Он такой, знаете ли, неровный весь.

– Поранила?

– Нет, пронесло.

– Что потом?

– Потом ее отпустило, и мы пошли домой, ни разу не обмолвившись об этой неприятной сцене.

«И зачем он мне это рассказывает? Обхватила руками, перстень… Живописно, но глупо», – думал Павел Петрович, которому очень хотелось взглянуть на часы, но он терпел, боясь обидеть учителя.

– Да, видимо, это вызвало сильнейший стресс, спровоцировало ухудшение, – сказал он, заполняя паузу.

И опять Ефим Соломонович его прервал, даже слегка скривившись:

– Павел, не говорите банальностей. Дослушайте до конца.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но все-таки решил закончить.

– Я почти забыл про этот случай. Прихожу на следующий день на работу, я же никогда не отказывался от практики, хотя давно на пенсии, а там беготня, переполох, у всех глаза круглые. Говорят, какой-то мужик привел жену. Еще вчера всех строила, по стенке размазывала, а сегодня слова сказать не может. Прямо как в кино, когда за поганые слова холопу язык отрезали. Слова застревают, только хрипит и глаза пучит. Речевой аппарат в норме, никаких видимых повреждений. И томография мозга ничего не показывает. Просят меня посмотреть. Приводят женщину… И тут я, честно признаться, сам едва не лишился дара речи. Та самая. Женщина из парка, которая за мороженое своего ребенка тюкала, как тряпичную куклу.

Ефим Соломонович замолчал. Он вновь оказался в своем кабинете, вновь пережил ужас узнавания. Бледность профессора приобрела синюшный оттенок.

– Ефим Соломонович, вам плохо? – испугался Павел Петрович.

– Мне не плохо, мне жутко.

– Вы исключаете совпадения? – Павлу Петровичу передалось волнение старика.

– Не знаю. Я ничего уже не знаю. Это похоже на бред, я все понимаю, но рассказываю как есть. А может, я сам умом тронулся и все это мне только показалось. – Он горько усмехнулся. – Последствия химиотерапии, знаете ли…

Повисла пауза.

– Больше мне сказать вам нечего. Только после этого случая Варвара категорически отказалась выходить из дома. Стала абсолютной затворницей. – Ефим Соломонович поежился и продолжил: – У нас как-то сложилось, что она отдает мне пенсию, а я организую доставку продуктов. Конечно, я добавлял к ее копейкам приличную сумму, чтобы были и фрукты, и нормальное мясо. Она совершенно не ориентировалась в ценах, слава богу, поэтому никаких разговоров на эту тему у нас не было. А тут прихожу к ней, а все пакеты на полу в коридоре стоят, неразобранные. Вонища страшная. Понимаете, она ничего не ела несколько дней.

– Тогда вы решились на госпитализацию?

– Господи, слово-то какое. Госпитализация. Простите, Павел, но я ничего не ждал от этой, как вы говорите, госпитализации. Просто хотел, чтобы она была под присмотром и накормлена, пока я что-нибудь придумаю. Сомневаюсь, что вы поймете в ее состоянии больше, чем я.

– А что поняли вы?

– Ничего. Ее состояние выходит за пределы учебника по психиатрии.

– Ну вообще-то отказ от еды не такая уж и редкая симптоматика при некоторых формах…

– Бросьте! Это не симптоматика! Это волевое решение, проявление разума! Она решила уморить себя голодом, как же вы не понимаете! Все произошло после того случая, после мальчика, который уронил мороженое. Мне кажется, она боялась вновь столкнуться с чем-то, что спровоцирует ее на действия. Она не хочет быть палачом, но не может стерпеть, когда творится непотребство.

– Но потом изменила свое решение? Она стала есть. Мы, конечно, приложили определенные усилия… Успокоительные препараты, смена обстановки, доброжелательный персонал… Но давайте начистоту, это почти ничего не решает. Я готовился к решению о принудительном кормлении. Однако проблема рассосалась сама собой. Питание возобновилось без каких-либо репрессивных мер. Что могло произойти?

– Вы совсем спишете меня в утиль, если я поделюсь своими догадками. Но рискну. Тем более что это, собственно, даже не мои догадки. Я только что от Варвары, пытался поговорить с ней. Видите ли, она придумала себе, что помогла женщинам, которые лежали в ее палате.

Павел Петрович вздрогнул. Соседки действительно выписаны с явным улучшением. И забыть об этом не позволяет хотя бы серебряная подарочная рюмка, спрятанная за фармакологическим справочником.

Ефим Соломонович разволновался, красные пятна пошли по его блеклым и впалым щекам.

– Пусть это только фантазия, но она вернула Варю к жизни. Поработала палачом – решила уморить себя, вылечила – вернула себе право на жизнь. Вот такая картина вырисовывается. Разумеется, только в ее голове, но… как знать.

Павел Петрович молчал.

– Кстати, что там с соседками?

– Ничего особенного, обычные сезонные обострения, – сказал он нарочито беспечно. – Выписаны после стабилизирующего курса.

– Значит, простое совпадение? – вздохнул профессор. – Ну хоть тут какая-то ясность.

Тишина повисла в кабинете главврача. Пауза затянулась.

– Ну ладно, как говорится, пора и честь знать, – словно очнулся Ефим Соломонович. – Поделился с вами, и чуть легче стало. Присмотритесь, прошу вас, к Варваре. У вас голова светлая, недаром я всегда выделял вас из числа студентов. Я только прошу, предостерегаю вас от напрасной траты времени: не примеряйте на Варвару стандартные диагнозы. Поверьте, я не самый плохой специалист. Этот путь я прошел, он ни к чему не ведет. Точнее, ведет в тупик.

– Какой же путь остается?

– Не знаю. Как ученый, я должен сказать о неизвестной болезни, ранее никем не описанной. Но, как человек немолодой и одной ногой стоящий в могиле, я могу позволить себе сказать то, что никогда не сказал бы в лекционной аудитории. Павел, – профессор перешел на шепот, – это вообще не болезнь. Другое состояние духа, неведомое измерение жизни. Впрочем, давайте на этом закончим, а то я договорюсь до того, что вы вычеркнете меня из числа своих учителей.

– Как можно? Вы всегда были и останетесь для меня профессионалом высочайшего уровня, – сказал Павел Петрович и заметил, что старик слегка поморщился от этой фразы.

– Давайте прощаться. – Ефим Соломонович тяжело привстал. – Простите за беспокойство. Я сейчас спешно пытаюсь перекроить жизнь так, чтобы забрать сестру к себе. Одна она жить не может. Мне нужно еще пару недель. Простите за подробность, кувыркаюсь в ремонте, выгораживаю для Варвары часть комнаты. А сил у меня, как вы понимаете, совсем мало. Вы уж меня простите. Я все понимаю, Варвара занимает койко-место, но тут уж я прошу сделать для меня одолжение. Позвольте ей у вас задержаться.

– Не волнуйтесь. Это даже не обсуждается. Подержим, пока не закончится ваш ремонт.

Они пожали друг другу руки, и Ефим Соломонович пошел к дверям. Взявшись за дверную ручку, он помедлил, словно хотел что-то добавить, но передумал и вышел, не сказав ни слова.

Да и что тут добавишь? Что можно добавить к бреду больного человека, которому тяжело смириться с тем, что он всю жизнь врачевал психические расстройства, но не может помочь собственной сестре? «Бедняга», – подумал Павел Петрович.

Впрочем, это была не единственная его мысль. Было что-то еще. Смутное и дразнящее. Главврач налил себе чай и долго размешивал сахар. Впрочем, он забыл его положить.