Глава 17

Арина сидела, сгорбившись, и казалось, тень от лампы, что нависала над ней, давила на девушку тяжелее любых оков. Мое холодное заявление о предстоящей казни повисло в воздухе, как приговор, высеченный на каменной плите.

Сначала она просто молчала, глотая воздух, ее плечи мелко дрожали. А потом подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел не страх перед смертью, а нечто иное — потребность выговориться. Исповедь обреченной.

— Все началось… давно, — хрипло прошептала она, в сорванном голосе угадывались слезы. — Я была никем. Рядовым молодым инженером из Академии, которую приставили к рутинной работе, обслуживанию механизмов в восточном крыле дворца. Я чистила шестеренки вентиляционных систем, проверяла паровые клапаны. И мечтала о чем-то большем, о возможности применить свои таланты… И он… он заметил меня. Князь Разумовский.

Она замолчала, собираясь с мыслями, ее пальцы судорожно сцепились.

— Сначала это были мелкие поручения. Передать записку. Запомнить, кто и когда заходил в кабинет к министру финансов. Потом — подслушать разговор. Он был так добр, так отечески заботлив. Говорил, что видит во мне большой потенциал, что я могу принести настоящую пользу Империи, а не просто пылиться среди механизмов. Он учил меня всему. Стал моим наставником. А потом… потом я уже была его глазами и ушами повсюду. В том числе и возле тебя.

Она говорила, а я молчал, превратившись в слух и память. Все эмоции сейчас были отключены, как ненужный прибор. Я видел перед собой не женщину, чье тело знал и чей смех так любил, а источник информации. Ценный актив, который вот-вот исчерпает свой ресурс и будет списан.

— Я долго не понимала, кому именно служу. Думала, что это какая-то внутренняя дворцовая игра, борьба кланов. Это было так захватывающе. После Москвы, где меня берегли как драгоценную статуэтку и пылинки сдували, эта новая жизнь, полная азарта и риска, казалась мне интересной, такой… манящей. Именно она должна быть столицей, а не жалкий Новгород. И многие так и считают. Отец говорил, что ее величие никому не превзойти и ее за глаза называют столицей империи, а отца императором. И все в ней было прекрасно, кроме скуки. Тогда я и перебралась сюда и верно служила Разумовскому, думая, что его путь приведет к величию не только страны, но и моего родного города.. Но потом… Потом я начала догадываться. В его кабинете я случайно увидела карту. Не нашу. С другими границами. И услышала, как он разговаривал с кем-то по кристаллу связи. Голос его собеседника был… нечеловеческим. Ужасный шепот из пустоты. И тогда прозвучало слово, которое я никогда не забуду. «Навь».

Девушка тяжело сглотнула, и по ее бледным щекам покатились слезы, оставляя блестящие дорожки на грязной коже.

— Он понял, что я что-то узнала. И тогда передо мной встал выбор. Острый, как топор палача. Умереть тут же, вследствие несчастного случая… Подумаешь, неудачно сорвавшаяся с лестницы сотрудница дворца… Или присоединиться к нему по-настоящему. Я выбрала второе. Мне было страшно. Я хотела жить.

— И ты зашла слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад, — констатировал я без всякого осуждения. Немного сочувствия заслуживает даже самый лютый предатель. Сочувствие палача, он дорого стоит.

— Да, — выдохнула Арина, и ее слова полились быстрее, она заговорила горячо, захлебываясь слезами и давней болью. — Я стала его правой рукой. Он мне доверял. И я знала многое. О генерале Брусилове? Он любил мальчиков. У него была тайная квартира в Нижнем Городе. Разумовский подстроил так, чтобы его любовника похитили циньские лазутчики. И заставил Брусилова бросать полки в бессмысленные лобовые атаки под Цинь-Лином, лишь бы перемолоть как можно больше наших ветеранов. Ты ведь удивлялся, почему такие потери?

Я не удивлялся. Теперь — нет. Я просто кивнул, заставляя ее продолжать.

— Адмирал Корнилов? Его сын проиграл в карты целое состояние. Ему должны были отрубить руки. Разумовский «помог», а потом поставил адмирала перед выбором — или тот «теряет» секретные карты минных полей у берегов Скандинавии, или его сын станет калекой. Карты «потерялись». И Тройственный союз… О, да, его щупальца дотянулись и туда! Через торговые дома, через банкиров-посредников он финансировал партию войны при дворе короля фракийцев. Он стравливал всех со всеми, чтобы Империя все больше истощалась в бесконечных конфликтах!

Она дышала часто и прерывисто, ее грудь тяжело вздымалась, а слова вылетали сплошным, горьким потоком.

— А османы… Да, он пытался предупредить старого султана о готовящемся покушении. Хотел заработать его доверие, получить влияние на Босфоре. Но османы, глупые и заносчивые, не поверили. Сочли это провокацией. Султан умер, как и был запланировано. Помню, он тогда был в ярости. Все планы пошли псу под хвост. Как же он ругался тогда на тебя…

Она назвала еще несколько важных имен. Чиновников, военных, банкиров. Я запоминал их, раскладывая по полочкам в своей голове. Каждое имя — гвоздь в крышку ее собственного гроба.

Она говорила, как на исповеди, срываясь на судорожные рыдания, потом снова собираясь с духом и продолжая. Она раскаивалась. Искренне ли? Сложно сказать. Возможно, раскаивалась, потому что поняла — это конец. Финал. Занавес. Не будет для нее никакого «потом». Ни богатства, ни власти, ни жизни в тени нового правителя. Только холодные стены темницы, плаха и топор палача.

И вот она замолкла. Выдохлась. Вся ее подпорченная, грязная жизнь была вывернута наизнанку и выставлена передо мной, распятая на позорном столбе. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, всхлипывающими вздохами.

Я медленно поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Арина вздрогнула и подняла на меня заплаканные, полные отчаяния глаза. И в них светилась последняя, крошечная искра надежды. Может быть… Может, узнав все это, я…

Но ее надеждам не суждено было сбыться. Предательства я не прощал. Никогда.

— Завтра тебя казнят, — сказал я, и мой голос прозвучал абсолютно ровно, без злобы, без сожаления. Просто сообщил этот факт. — Без боли. Как и обещал.

Я повернулся и сделал шаг к двери. Потом все же оглянулся.

— Прощай, Арина. Мне жаль, что так все вышло.

И вышел. Не оглядываясь. Железная дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от того, что должно остаться в прошлом. Но она не смогла полностью заглушить доносящийся из камеры звук. Сначала это был тихий, недоуменный всхлип, затем — громкое, горловое рыдание, и, наконец — длинный, пронзительный, животный вой, полный невыразимого горя, страха и осознания всей глубины своего падения. Вой, в котором тонули все ее слова, все ее признания, все ее слезы.

Полковник Бекендорф стоял рядом, бесстрастный, как истукан.

— Ваши дальнейшие распоряжения, Ваше Величество?

— Исполнить приговор на рассвете, — сказал я, идя по коридору прочь от этого места. — Обезглавить. Чисто и быстро. И подготовьте мне полный протокол ее показаний. У нас много работы, полковник. Очень много работы. Дубликаты отправьте Темирязьевой. И начинайте тщательную проверку по спискам. Не исключаю, что она могла кого-то и оболгать.

— В таком случае, возможно, имеет смысл не торопиться с казнью? Порасспрашиваем еще…

— Нет. В этом нет смысла. Она рассказала все, что знает. Все, что теперь я могу для нее сделать, это подарить легкую смерть. Да, что там у нас по грузинскому делу?

— Оба фигуранта допрошены, ждут суда. Информации много, но пока она не актуальна.

— В расход обоих. Позаботьтесь о том, чтобы судья вынес смертный приговор. Кавказ, увы, выступил на стороне наших врагов, и они должны четко понимать, что с ними будет, если попробуют слишком сильно давить. Они — часть Российской империи, как бы ни хотелось им считать иначе. А значит, кроме как государственной изменой, я действия местных князей назвать не могу. Соответственно и казнь должна быть публичной. Горцы понимают только силу — словами их убедить невозможно.

— Как прикажете, Ваше Величество, -поклонился Бекендорф.

Дверь Приказа Тайных Дел захлопнулась за моей спиной с таким же финальным звуком, с каким в камере оборвался тот душераздирающий вой.

Я вышел на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, остановился на ступенях. Воздух казался особенно холодным и чистым после затхлости казематов. Вдохнул его полной грудью, стараясь выгнать из легких мерзкий запах страха, предательства и разбитых надежд. Одна нить была оборвана. Но клубок зла только начинал разматываться.

Я был задумчив. Нет, не так. Я был пуст. Как будто из меня не просто вынули какие-то чувства, а выскребли все внутренности, оставив лишь холодную, обожженную скорлупу. И в этой пустоте, в этом звоне тишины после бури ярости и ледяного допроса, медленно, неумолимо, начала подниматься настоящая усталость. Не физическая — с ней я бы справился. Душевная. Та самая, что грызет изнутри, напоминая, что даже каменные стены крепости могут рухнуть от эрозии, а не от удара тарана.

Арина. Да, к ней было особое отношение. Любил ли я ее? Нет. Я давно перестал путать страсть, удобство и доверие с любовью. Любовь — роскошь, непозволительная для императора.

Но я доверял ей. Впустил ее в тот узкий круг, где можно было на миг расслабить плечи, скинуть маску непогрешимости, просто помолчать, глядя на огонь в камине. Она была умна, остра на язык, понимала все с полуслова. И ее предательство ударило не столько по гордости, даже не по самолюбию. Оно ударило по последним остаткам веры в то, что хоть что-то может быть настоящим. Что хоть кто-то рядом со мной не играет роль, не ждет выгоды, не держит за спиной кинжал.

Оно оставило послевкусие пепла и глупой, щемящей обиды. Обиды не императора, а человека, которого снова, в который уже раз, подло обманули.

Я потянулся к карману за платком, чтобы вытереть внезапно проступившую испарину. Поймал взгляд моих гвардейцев. Рука дрогнула и опустилась. Не время показывать слабость.

В этот момент во внутреннем кармане мундира зазвонил телефон. Резкая, требовательная трель бесцеремонно разорвала вечернюю тишину. Я вздрогнул, словно от выстрела. Ничего хорошего от этого звонка я не ждал. Сердце на мгновение екнуло — новая атака? Проблемы на границе? Бунт?

Вытащил аппарат, посмотрел на экран. Незнакомый номер. Вернее, знакомый, но мозг, перегруженный именами предателей, тактическими картами и предсмертными хрипами, отказывался выдавать информацию.

София. Кто такая София? Советник? Агент? Чья-то вдова, что будет слезно просить аудиенции? Откуда у нее мой личный номер, известный лишь самому узкому кругу людей?

Я снял трубку, готовый к очередному удару судьбы.

— Слушаю.

И тут из трубки прозвучал голос. Не слишком отчетливо, вовсе не по-деловому. В нем не было страха или злобы. Тихий, немного неуверенный, но от него веяло таким теплом и такой бесконечно далекой нормальностью, что я на секунду потерял дар речи.

— Мстислав? Это… Ваше Величество, я в Новгороде.

София. Ткеладзе. Поезд. Мертвяки. Постылый брак и граф-самодур. Девушка с большими и влажными, как у испуганной лани, глазами, которая смотрела на мир с наивным мужеством. Девушка, которой я помог вернуть ее родовое гнездо — тот самый замок на южной границе. Девушка, чей образ, с ее звонким смехом, ее неловкой, но искренней благодарностью и внезапной яростной решимостью до конца защищать свой дом… Все это хранилось где-то очень глубоко. Там, куда не добирался холод государственных дел. Я отложил эти воспоминания в самый дальний угол, как драгоценную безделушку, которой нет времени любоваться.

И вот она позвонила.

Времени-то, кажется, прошло всего ничего… День? Два? Неделя? А теперь казалось — вечность. Вечность, наполненная трупами, заговорами и звоном клинков.

— Нана осталась дома, присматривает за имением, а я… Я вот не выдержала, — продолжала она, и в ее голосе послышались нотки вины и смущения. — Так много хотела сказать… Поблагодарить еще раз… Да и просто…

Она запнулась. И в этой паузе было все. Одиночество. Тоска. И, возможно, что-то еще.

Мой мир, который секунду назад представлял собой сжатую пружину из долга, ярости и боли, вдруг с треском распрямился. Инстинкт, холодный расчет, бесконечные «надо» — все это отступило перед одним простым, ясным и невероятно сильным импульсом.

— Ни слова больше, — перебил я ее, и мой голос прозвучал резко, но не грубо. Как приказ, но адресованный самому себе. — Ты где находишься сейчас, именно сейчас?

Она, смущенная, выпалила:

— В гостинице. «Странствующий рыцарь», на Дворцовой набережной, номер…

— Понял, — снова прервал я. — Жди меня там. Сиди в номере, никуда не выходи. Скоро буду.

Я отключился, не дав ей ничего ответить. Повернулся к капитану охраны, который стоял в трех шагах, пытаясь быть невидимым.

— Машину. Сейчас же. Гостиница «Странствующий рыцарь». Без мигалок, без кортежа. Максимально быстро.

В его глазах мелькнуло недоумение, тут же подавленное железной дисциплиной.

— Ваше Величество, но протокол… После покушения…

— К черту протокол! — вырвалось у меня. Я не кричал. Просто произнес это с такой ледяной, не терпящей возражений интонацией, что он побледнел и тут же бросился выполнять.

Через минуту я уже сидел на заднем сиденье бронированного автомобиля, который резко рванул с места, набирая скорость.

Город привычно мелькал за тонированными стеклами — огни уличных фонарей, силуэты домов, фигуры редких прохожих. Но я ничего этого не видел.

В голове звучал внутренний диалог, полный яростного, почти истерического сарказма. Да, можете меня осуждать. Можете, черт возьми, кричать. Кричите. Орите на всех перекрестках, что Родина в опасности, что империя на краю гибели, что у меня на носу война с самими богами, что мир вот-вот рухнет в бездну хаоса. Кричите.

Но я, мать вашу, человек!

Простая, банальная, избитая истина, которую я, кажется, начал забывать. Я не бог, не машина, не бесчувственное орудие истории. Я устал. До чертиков. До дрожи в руках и ледяной пустоты внутри. Устал от предательств, которые жгут душу. Устал от необходимости каждую секунду быть тверже стали. Устал от одиночества на этом проклятом ледяном троне.

И я заслужил. Заслужил хоть немного душевного тепла. Хоть глоток воздуха, который не пахнет кровью и интригами. Хоть час, один жалкий час, когда я могу быть не императором Мстиславом, а просто… человеком. Которому бывает грустно и скучно. Который хочет услышать чей-то голос, не сулящий беды, а легко говорящий о чем-то житейском, обыденном, простом. Увидеть глаза, в которых нет расчета, а есть… радость. Или хотя бы искренняя тревога за меня, а не за судьбу престола.

И я, оказывается, соскучился по ней. По этой девушке с юга, с ее прямым и честным взглядом. Соскучился сильнее, чем предполагал. Сильнее, чем это было разумно.

В ее образе была та самая нормальная жизнь, которой у меня никогда не было и не будет. Она казалась спасительным глотком родниковой воды после долгого перехода по выжженной солончаковой пустыне.

Поэтому пусть весь мир катится к черту. Пусть заговорщики плетут свои сети, пусть боги копят злобу и гнев, пусть армии готовятся к маршу. Если этот мир хочет быть спасенным, то пусть подождет один вечер. Один-единственный, короткий, ничтожный вечер, пока его уставший, израненный, одинокий спаситель просто… отдыхает. Просто вспоминает, что он еще жив. Что в нем еще есть что-то иное, кроме долга и гнева.

Машина резко затормозила у подъезда невысокой, но респектабельной гостиницы, выстроенной в старинном стиле. Я вышел, не дожидаясь, когда водитель откроет дверь.

— Ждать здесь. Никого не предупреждать о моем местопребывании. Я скоро. А возможно, нет — плевать!

И, не оглядываясь на ошеломленного капитана, я по-мальчишески проворно взбежал по ступеням, шагнул в освещенный вестибюль, торопясь навстречу короткому, украденному наперекор здравому смыслу и судьбе перемирию.