Эрдманну понадобилось мгновение, чтобы мысленно переключиться.

— Резко. Но ладно. — Он поставил бокал. — Предупреждаю: тебе не понравится.

— Ничего из того, что в последние годы было связано со Шторманом, мне не нравилось. Говори.

Он рассказал всё — без купюр. Маттиссен ни разу не перебила. Лишь иногда чуть качала головой — медленно, словно не могла до конца поверить в то, что слышит. Когда он закончил, она долго смотрела на бокал перед собой.

— Это неправда.

— Почему-то я знал, что ты это скажешь.

Она подняла голову.

— Ты ему поверил? Тому, что он обо мне рассказал?

— Ну… Признаю: с одной стороны, я не думал, что он так нагло врёт. Он же должен понимать, что всё это проверяемо. С другой — я не понял одного. Если — подчёркиваю, если — то, что рассказал Шторман, правда, то каким образом ты не только продолжаешь служить, но и, по его же собственным словам, была назначена руководителем этой оперативной группы?

— Что меня назначили руководителем оперативной группы — я не знала. Это меня удивляет. Но если это правда, я готова поверить, что Шторман пустил в ход все рычаги, чтобы этого не допустить. И не потому, что знает Хайке Кленкамп — это просто удобный предлог. Он сделал бы то же самое в любом другом деле.

— Но он должен был понимать, что я проверю то, что он мне рассказал.

— То, что он тебе рассказал про тот вечер, когда мы брали детоубийцу у него дома, — с формальной точки зрения проверяемо, Стефан. Так записано в деле.

— Хм… Я уже вообще ничего не понимаю.

— Так записано в деле. Но это неправда. И там есть ещё кое-что.

— Просветишь меня?

Она сделала глоток и поставила бокал.

— Было темно. Я прикрывала боковое окно, перед которым рос огромный куст. Я была там одна. Мы все шли на адреналине и были предельно сосредоточены — ты знаешь, как это бывает в таких ситуациях. Мы знали, что парень опасен и очень жесток.

Она говорила ровно, без лишних интонаций — как человек, который пересказывает не воспоминание, а протокол.

— Я услышала сзади шум и отошла от окна на несколько шагов, чтобы посмотреть, в чём дело. В том месте почти ничего не было видно. Я на ощупь добралась до угла дома, где стало чуть светлее. Увидела, что коллеги, которые держали фасад, всё ещё на местах, — и вернулась. Парень, видимо, за это время вылез из окна и сбежал.

— А те, кто прикрывал тыл?

— Там стоял руководитель операции. Он заявил, что ни на секунду не выпускал это место из виду и мимо него парень точно не прошёл.

— Хм… Руководитель операции… Надеюсь, ты сейчас не скажешь, что…

— Именно. Руководителем операции был главный комиссар Георг Шторман.

— Я так и знал.

— Да, какое совпадение, правда? — В её голосе не было иронии — только усталость. — А потом этот парень якобы на допросе сказал Шторману, что я спокойно смотрела, как он уходит. И это, случайно, произошло в тот момент, когда Шторман находился с ним в комнате один.

— Как — один? Никого больше не было? Никто не слышал? Каким образом вообще…

— Коллега вышел буквально на минуту. Когда вернулся — Шторман рассказал ему, что якобы сказал подозреваемый. Тот — о чудо — сразу же яростно всё отрицал. Но Шторман настоял, и это внесли в протокол допроса. Там, конечно, зафиксировано и отрицание подозреваемого. Господин Шторман, видимо, забыл тебе это упомянуть.

— Боже мой. — Эрдманн медленно поднял бокал и сделал глоток. — Он же по-настоящему охотится за тобой.

Маттиссен смотрела на него — серьёзно, без тени наигранности.

— Давай сменим тему. Пожалуйста.

Он кивнул и поставил бокал.

— Ладно. Другая тема.

Он остался до половины девятого. Они говорили о Нине Хартманн, о Яне — и о его редакторе, про которого Эрдманн снова завёлся с такой страстью, что Маттиссен не смогла сдержать улыбку.

Договорившись, что завтра утром в восемь он заберёт её, она проводила его до двери. Они попрощались. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда она произнесла:

— Стефан.

Эрдманн обернулся.

— Ты только что сказал, что Шторман по-настоящему охотится за мной.

— Да. Похоже на то.

— Это больше, чем похоже. — Она смотрела на него без страха, без жалости к себе — просто с той холодной ясностью, которая страшнее любого отчаяния. — Он ненавидит меня до глубины души — с тех самых пор. И одержим идеей выгнать меня из полиции. Я думаю, он готов на всё, лишь бы этого добиться.

ГЛАВА 21.

Эрдманн собирался ещё раз внимательно перечитать копии материалов, которые ждали его дома. Но стоило ему устроиться на диване, как навалилась усталость — тяжёлая, почти осязаемая.

Полчаса. Просто полчаса — и станет легче.

Он включил телевизор, убавил звук до едва различимого бормотания, лёг и позволил себе просто лежать. На экране разворачивалась немецкая криминальная серия с комиссаром, который вёл себя столь клишировано, что Эрдманн непременно разозлился бы — если бы нашёл на это хоть каплю сил. Он действительно очень устал…

Когда он вздрогнул и проснулся, несколько секунд ушло на то, чтобы понять, где находится. Телефон звонил и вибрировал одновременно — где-то в кармане брюк. Потянувшись через диван, чтобы его достать, он краем глаза бросил взгляд на приставку под телевизором. Цифры светились зеленоватым: 23:52.

Он ещё не успел вытащить телефон, а уже знал, что это Маттиссен. С самого начала их совместной работы он поставил на её номер особую мелодию.

— Алло, что случилось? — ответил он и сам испугался собственного голоса: хриплого, словно наждачной бумагой по металлу.

— Привет. Только что звонил Дёрсфельд — один из тех двоих, что наблюдают за Яном. Ян только что вернулся домой.

Эрдманн попытался осмыслить услышанное, но слова никак не складывались в нечто связное.

— Э-э… да, хорошо, но… извини, я не совсем понимаю. Почему…

— Он отсутствовал, а они этого не заметили. А теперь — вернулся.

Эрдманн резко сел.

— Что?! Они не видели, как он уходил? Да быть такого не может! Что это за клоуны?

— Дёрсфельд клянётся, что ни на секунду не выпускали дом из виду. Говорит, Ян точно не выходил через парадную дверь.

— Естественно. А что ему ещё говорить.

— Я думаю, он ушёл через сад. Поэтому они его и не заметили.

Эрдманн помолчал, обдумывая.

— Но если он ушёл через сад, значит, предполагает слежку. Тогда зачем возвращаться через парадный вход — на виду у всех?

— Может, он как раз и хотел, чтобы его увидели. Проверяет, следят ли за ним. Или хочет показать, что переиграл нас.

— Возможно.

— И ещё. Сегодня вечером там ненадолго была Мириам Хансен. Коллеги пробили номер машины — владелица она, и по описанию это была именно она.

— Хансен? Что ей там понадобилось?

— Не знаю. Дёрсфельд говорит: припарковалась у дороги, зашла — и максимум через пять минут вышла.

— И что сейчас делают коллеги?

— Стоят на месте. Я велела не двигаться. Если Ян действительно причастен, я не хочу его спугнуть.

— Хочешь поехать туда? Забрать тебя?

— Нет, я уже вызвала ещё одну группу, они скоро будут. Увидимся завтра утром. Пока.

— Ладно. Пока.

Он отложил телефон и прислушался к себе — достаточно ли проснулся, чтобы больше не заснуть. Потом выключил телевизор, сходил в ванную и через десять минут уже лежал в постели. Телефон пристроил на прикроватной тумбочке — вдруг Маттиссен ещё позвонит. Или дежурный по управлению.

ГЛАВА 22.

Выспавшийся так, как давно уже не случалось, Эрдманн проснулся чуть после шести.

Можно пробежать несколько километров, — мелькнула мысль, но он глянул в окно и передумал. За стеклом ещё царила темнота, а по мокро блестящим деревянным стульям и маленькому столику на балконе хлестал непрерывный дождь.

Апрель.

Он поставил три четверти часа на кросс-тренажёр, который в соседней комнате успел порядочно запылиться, принял душ, позавтракал и без нескольких минут восемь припарковал «Пассат» перед домом Маттиссен.

Она встретила его у порога — бросила неодобрительный взгляд в серое небо и коротко бросила:

— Поганая погода. Заходи.

Выражение её лица Эрдманну совсем не понравилось.

— Что-то случилось? — спросил он, следуя за ней в дом. — Шторман тебе тоже звонил?

Она не обернулась, и ему пришлось напрячь слух.

— Нет, почему? Что происходит? Есть новости по Нине Хартманн?

Они уже были на кухне. Маттиссен молча кивнула на раскрытый ноутбук на столе. Заголовок он увидел ещё до того, как подошёл вплотную — огромные красные буквы в две строки на всю ширину экрана:

Безумный убийца в Гамбурге сдирает кожу с женщин по мотивам романа?

А ниже, чуть мельче:

Похищена также дочь издателя «Гамбургской общей ежедневной газеты» — и она в его власти?

— Чёрт возьми, — вырвалось у него.

Он опустился на стул перед ноутбуком. Рядом с заголовком — два небольших снимка: обложка «Сценария» и фотография, на которой вполне мог быть Кристоф Ян лет пятнадцать назад.

Статья из онлайн-версии одного из самых известных немецких таблоидов.

— Да, чёрт возьми, именно так, — сказала Маттиссен. — Шторман звонил мне сегодня ночью в три, орал как ненормальный. Незадолго до этого писаки уже устроили в управлении телефонный террор — требовали подробностей. Сказали, получили конкретную наводку. — Она помолчала. — Угадай, на кого теперь валят вину за утечку.

Эрдманн оторвался от экрана и посмотрел на неё.

— Но это же бред, он сам должен понимать. Мы вынуждены были посвятить в это нескольких людей. При чём здесь ты, если кто-то из них не удержал язык за зубами? Что Шторман им ночью сказал?

— Точно не знаю, но, похоже, вынужден был признать: преступления копируют роман Яна.

— Почему ты мне не позвонила?

— А какой был бы смысл?

— Хм… А что с Ниной Хартманн?

— Пока ничего нового.

— Чёрт. — Он снова уставился в статью. — Есть мысли, кто мог дать эту «конкретную наводку»?

Маттиссен пожала плечами.

— Выбор не такой уж большой: Ян, Лорт, Хансен, Цендер, Шефер. Но Хансен, Цендер и Шефер ничего не выигрывают от того, что сенсационная пресса набросится на книгу Яна.

— По крайней мере, исходя из того, что мы знаем на сегодняшний день. — Эрдманн на мгновение задумался. — Хотя, если вспомнить, как Мириам боготворит Яна — и зарабатывает на каждой проданной книге… Но я ставлю на самовлюблённого придурка, который убивает словами. Для него это шанс сделать бестселлером книгу, настоящим автором которой является он сам.

Эрдманн достал телефон.

— Дай мне номер Лорта. Разберёмся прямо сейчас, пока не столкнулись со Шторманом.

Маттиссен секунду помедлила, затем взяла свой мобильный и продиктовала номер редактора. Гудки звучали долго — раз, другой, десятый.

— Никого. Может, уже в издательстве.

Маттиссен подошла к кофемашине, достала чашку из верхнего шкафчика. Пока кофе с густой пенкой наполнял чашку, она спросила, не оборачиваясь:

— А что с Яном?

— Надо и ему позвонить. — Эрдманн кивнул на ноутбук. — Можешь не сомневаться: Шторман немедленно захочет знать, приняли ли мы уже какие-то меры.

Маттиссен поставила чашку перед Эрдманном и опустилась на стул напротив.

— Хорошо. Тогда я беру это на себя.

Ян клялся и божился, что ни единого слова никому не говорил — и уж тем более никакому таблоиду. Он последний человек, который хотел бы, чтобы вновь всплыла связь между отвратительным преступлением и одним из его романов. Нет. Ни звука не сорвалось с его губ.

— Ладно, — мрачно произнёс Эрдманн. — Мы выясним, кто слил информацию. И если это был один из этих двоих — пусть готовится. А теперь дай мне номер Шефера. Хочу узнать, нашли ли они с этим «будущим адвокатом» хоть что-нибудь.

Маттиссен нашла номер и продиктовала. Трубку долго не брали — Эрдманн уже собрался отключиться, когда послышался заспанный голос:

— Да, Шефер.

— Доброе утро. Это Эрдманн. Хотел узнать, как прошла ваша с Кристианом экскурсия по кафе и барам.

— Ах, вы… э-э… минуту, я ещё совсем никакой. Мы… я почти всю ночь был с Кристианом. Он здесь и заночевал. Но… хм… похоже, уже ушёл. Неважно. В общем… э-э… нет. Никто Нину не видел. Это просто кошмар.

— Понял. Спасибо. Позже ещё свяжемся.

Он убрал телефон и пересказал Маттиссен: у тех двоих — тоже ничего нового. Взгляд снова скользнул по экрану ноутбука.

— А что с самой HAT?

— Понятия не имею, я её не выписываю. Но у них есть сайт — посмотри.

Эрдманн потянулся к ноутбуку, однако открыть страницу HAT не успел. Телефон Маттиссен завибрировал на столе. Звонил Шторман.

Нашли ещё одно тело.

IX.

Ранее.

Голос настойчиво пробивался сквозь пелену беспамятства. Он звучал где-то совсем рядом, вплотную к ней.

Голос ребенка? — мелькнула мысль.

Это был жутковатый, монотонный напев — закольцованная последовательность одних и тех же высоких нот, фальшивых до омерзения. Но за звуками скрывались слова. Она не могла разобрать их смысла, и всё же… они казались до боли знакомыми.

Как и сам голос. Она вдруг узнала это ощущение — знакомую вибрацию в собственной грудной клетке. Это пела она сама. Пела безжизненно, на одной ноте, пугающе высоким для взрослой женщины тоном.

Вместе с этим леденящим душу озарением пришло и понимание слов. Не потому, что она осмысленно проговаривала их во время пения — нет, она просто вслушивалась в свой собственный детский голосок, словно он принадлежал кому-то другому, и впитывала смысл.

Это была песня из её самого раннего детства.

Но откуда я её знаю? Кто пел её со мной? Мама?

Нет, мама ни за что не стала бы разучивать с ней подобные стишки.

Вот охотник в лес идет,

Зайцев он сейчас найдет.

Берегитесь, зайцы, враз,

Всех убьют сегодня вас.

Кажется, там были и другие куплеты, но её голос маниакально, раз за разом, повторял лишь эти четыре строчки. Звучало это невыносимо жутко. Она больше не могла этого терпеть, отчаянно хотела замолчать — но у неё ничего не выходило. Она не могла даже закрыть уши руками.