Она отчётливо различала деформацию на затылке женщины. Волосы в месте глубокой вмятины слиплись, поблёскивая тёмным. Зрелище было отвратительным, невыносимым — и всё же стоило ей отвести взгляд в сторону, повернув ноющие глазные яблоки, как через мгновение он неумолимо возвращался к мёртвому телу.

Словно внутренний приказ, которому невозможно сопротивляться.

Даже слёзы не спасали от этого кошмара. Они не могли растечься по обнажённой роговице и хоть на несколько секунд размыть, сделать нечётким то, что было перед глазами.

Потом она услышала звук — где-то впереди. На фоне тёмной стены напротив проступили контуры, и это безумный монстр двинулся к ней, остановился рядом с каталкой. В бесформенном мешковатом комбинезоне фигура выглядела гротескно.

— Смотри сюда.

Чудовище приподняло руку. В ней лежало что-то продолговатое, светлое — и ещё прежде, чем она разглядела предмет отчётливо, она уже знала: это скальпель.

Рука со скальпелем опустилась. Остриё коснулось кожи чуть выше правой лопатки мёртвой женщины.

— Нет, не надо, — прошептала она.

Этого не может быть. Невозможно смотреть, как человека, только что в муках умершего на твоих глазах, теперь ещё и уродуют.

Я сойду с ума.

— Не надо! — сказала она громче. Гораздо громче.

Что-то внутри неё словно залило мысли красной, липкой массой. И тогда она закричала.

— Прекрати, тварь проклятая!

Она кричала так, что голос срывался.

— Скотина! Безумная, мерзкая, проклятая тварь-убийца! Прекрати! Немедленно прекрати!

Она полностью потеряла контроль над собой. В отчаянном исступлении дёрнулась слишком резко — петля врезалась в горло. Она закашлялась, и судорожные конвульсии затягивали петлю всё туже, туже, туже.

Она задыхалась.

Наконец ей удалось замереть. Она стояла — и дышала хриплыми, частыми рывками. Смотрела в эту дьявольскую рожу. Плакала.

— Смотри сюда, — донеслось до неё.

Теперь это был лишь шёпот.

Остриё скальпеля вдавилось в безжизненное тело, и чудовище начало срезать кожу со спины мёртвой женщины.

ГЛАВА 15.

— Ты его боишься, да? — сказал Эрдман без всякого перехода, пока они ехали в управление.

Краем глаза он заметил, как Маттиссен резко повернула к нему лицо.

— Что?

— Ты прекрасно меня слышала. Я думаю, ты боишься Штормана.

Маттиссен сначала фыркнула, потом произнесла:

— Полная чушь, — и откинула голову на подголовник.

Когда он покосился в её сторону, она демонстративно закрыла глаза. Она не хотела об этом говорить, и ему пришлось это принять.

Остаток пути они проехали в молчании.

Эрдман использовал время, чтобы мысленно перебрать известные им факты. Правда, далеко продвинуться не удалось — мыслительные конструкции, которые он пытался возвести на основе имеющихся данных, раз за разом рассыпались, словно карточные домики.

Четверть часа спустя они вошли в оперативный зал. Почти все члены следственной группы «Хайке» были в сборе. Шторман, напряжённо всматривавшийся в монитор вместе с одной из сотрудниц, обернулся к ним и произнёс:

— А, вот и наша выездная группа. Можете сразу доложить обстановку.

— А что с посылкой, которая сегодня пришла? Можно мне на неё взглянуть?

Эрдман с удовольствием наступил бы коллеге на ногу. Маттиссен только что подставилась, и Шторман не замедлил воспользоваться этим. Он тут же нахмурился и заговорил:

— Что с посылкой? Эта посылка, госпожа Маттиссен, содержала важную улику по текущему расследованию. Расследованию, которое веду я и в котором каждая минута на счету, когда речь идёт о спасении жизни молодой женщины. Если вы рассчитывали, что я буду хранить эту улику здесь до тех пор, пока вы не соизволите появиться, — вынужден вас разочаровать. Она в лаборатории.

У Эрдмана лопнуло терпение, и он дал волю раздражению.

— Если вы вдруг забыли, господин главный комиссар, мы вернулись не с уютного воскресного бранча. Мы на ногах с восьми утра, встречаемся с людьми, имеющими отношение к делу. Мы мотаемся по всему Гамбургу в надежде получить хоть малейшую зацепку о судьбе похищенной. Кроме того, считаю тон, в котором вы разговариваете с главным комиссаром Маттиссен, неуместным и в равной степени не способствующим ни конструктивному сотрудничеству, ни продуктивной работе по этому делу.

Тишина. Никто из присутствующих не проронил ни слова. Никто не шевельнулся. Каждый старательно избегал смотреть на участников перепалки, пока Маттиссен не произнесла:

— Штефан, пожалуйста, я…

— Пройдёмте со мной, — оборвал её Шторман и резко поднялся.

Он вызывающе посмотрел на Эрдмана. Тот быстро переглянулся с Маттиссен, выражение лица которой не смог разгадать, и последовал за руководителем оперативной группы к двери.

По коридору он молча шёл за Шторманом. Тот пренебрёг лифтом и направился к лестнице, что Эрдмана вполне устраивало. Ему не хотелось стоять рядом со Шторманом в немой тесноте кабины.

Когда они добрались до кабинета, Шторман остановился у входа, пропустил Эрдмана вперёд и закрыл за собой дверь. Сел за стол и указал на стул напротив.

— Садитесь.

Эрдман подчинился. Он ещё не успел толком устроиться, как руководитель группы обрушился на него:

— Не смейте ещё раз разговаривать со мной подобным образом перед всей командой, господин старший комиссар. Считайте это предупреждением, которое я делаю лишь…

— Она всё-таки ваш заместитель, и вы не можете…

Шторман ударил ладонью по столу так, что грохот разнёсся по кабинету.

— Не перебивайте меня.

Эрдман замолчал. Нужно сдержаться. Шторман может создать ему массу проблем.

— Итак, вы считаете, что я несправедлив к госпоже Маттиссен.

Теперь он говорил тише, но по-прежнему подчёркнуто сухо, с нарочитой властностью в голосе.

— И, вероятно, полагаете, что знаете, почему. Не так ли?

Эрдман замешкался. Сейчас нужно быть осторожным — не сказать ничего, из чего Шторман мог бы свить верёвку для Маттиссен или для него самого.

— Я тесно работаю с главным комиссаром Маттиссен. Естественно, что при таком сотрудничестве обсуждаешь разные вещи.

— Вот как. Просвещать вас — не моя обязанность, однако я всё же кое-что вам скажу, независимо от того, что рассказала вам ваша коллега. Вы будете удивлены. Я при этом сам нарушаю ряд служебных предписаний, и могу вас заверить: если вы передадите кому-либо хоть слово из того, что сейчас услышите, я от всего откажусь и позабочусь о том, чтобы вы до конца карьеры патрулировали какой-нибудь захолустный посёлок на побережье.

Он откинулся на спинку кресла, положил предплечья на подлокотники и сцепил пальцы.

— Сегодня утром вы спросили, зачем я назначил Андреа Маттиссен своим заместителем в группе «Хайке». Так вот — я этого не делал.

Он подался вперёд, не расцепляя рук.

— Главный комиссар Андреа Маттиссен должна была возглавить эту оперативную группу, господин Эрдман. Но мне удалось предотвратить это в самый последний момент. Правда, принять её в качестве заместителя всё-таки пришлось.

Эрдману потребовалось мгновение, чтобы осмыслить услышанное. Это не просто удивило его — снова вызвало волну гнева.

— Вы помешали ей получить руководство группой, потому что до сих пор мстите ей за несчастный случай, в котором она, как установлено, не виновата? Личная вендетта на рабочем месте? И вы говорите мне об этом так запросто, будто это нечто само собой разумеющееся?

— Несчастный случай, в котором она не виновата? Она так выразилась? Она тогда чуть не обмочилась от страха, а её напарник на неё рассчитывал. Этот подонок застрелил моего брата из её оружия, и это был никакой не несчастный случай, господин Эрдман. Он преспокойно вытащил пистолет из её кобуры, а она стояла и смотрела. Потому что от ужаса не смела пошевелиться. Вот как это было. Какой, к чёрту, несчастный случай.

С каждой фразой его голос нарастал, дыхание стало тяжёлым. Эрдман видел, что Шторман пытается взять себя в руки. Это ему удалось, и он продолжил уже обычным тоном:

— Я знаю Хайке Кленкамп лично, господин Эрдман. Её отец — мой хороший знакомый. Когда я узнал, что группу должна возглавить Андреа Маттиссен, я пустил в ход все рычаги, чтобы этого не допустить. Я не смог бы смотреть в глаза Дитеру Кленкампу, если с его дочерью что-то случится по вине вашей уважаемой коллеги, которая запорет и это дело.

— Подождите… Вы лично знакомы с Хайке Кленкамп? — переспросил Эрдман, не скрывая изумления.

— Да, я же только что сказал. Если бы я не вмешался, жизнь этой молодой женщины оказалась бы в руках горе-полицейской, которая уже провалила не одно расследование. Женщины, по чьей некомпетентности погибли несколько полицейских, господин Эрдман. Она…

— Нескольких полицейских? Что это значит?

— Вот как — госпожа главный комиссар забыла об этом упомянуть? Надо же. Видите ли, у госпожи Маттиссен проблемы со стрессовыми ситуациями. И это не мои фантазии, а факт, подтверждённый психиатрическими заключениями. В опасных ситуациях она теряет контроль над собой. Она буквально цепенеет.

Шторман ненадолго умолк и посмотрел в окно.

— После того как она, можно сказать, преподнесла убийце свой пистолет, чтобы тот расстрелял одного из лучших и опытнейших офицеров гамбургской криминальной полиции, она больше полугода была нетрудоспособна. Её вообще нельзя было возвращать в отдел убийств.

Эрдман уже решил было, что на этом всё, когда Шторман снова повернулся к нему.

— Но её вернули. Четыре года спустя — то есть примерно пять лет назад — она снова оказалась в стрессовой ситуации. Некий тип, изнасиловавший и убивший двух маленьких девочек. Жестокая, бессовестная мразь. Он прятался за городом, в разваливающемся бараке. Она была там с целой оперативной группой, дом был полностью оцеплен, и у подонка, по сути, не было ни единого шанса скрыться.

Шторман сделал паузу.

— По сути. Если бы для побега он не выбрал именно то окно, у которого стояла госпожа Маттиссен.

Его голос стал жёстче.

— И она снова оцепенела от страха. Уставилась на него, как корова на грозу, и проводила взглядом, когда он прошёл мимо неё, господин Эрдман. Она даже не попыталась достать оружие и его остановить. Два дня спустя он снова изнасиловал и убил ребёнка. Через неделю на дорожной проверке без предупреждения застрелил полицейского. Тому офицеру было двадцать четыре года, господин Эрдман. Он мог бы жить и сегодня.

Взгляд Штормана снова скользнул к окну — но лишь на мгновение, затем он вновь уставился на Эрдмана.

— Вы этого не знали, верно?

В голове Эрдмана воцарилась лихорадочная сумятица. Если Шторман говорил правду, Маттиссен вообще не должны были допускать к оперативной работе. Он лихорадочно соображал, что всё это может означать для него лично. Что, если они с Маттиссен окажутся в опасной ситуации? Что, если ему придётся положиться на напарницу? Что, если она тогда не…

— Того типа поймали? — спросил он вслух.

— Да. После того как он застрелил коллегу, была погоня, в ходе которой его ранили. Он получил пожизненное с последующим превентивным заключением. На допросе он показал, что Маттиссен просто позволила ему уйти, когда он вылезал из окна. При этом он хохотал, господин Эрдман. Он глумился над всей гамбургской криминальной полицией, потому что одна из сотрудниц застыла от страха, когда он оказался перед ней.

Они замолчали. Снова этот взгляд в окно.

Эрдман тоже смотрел мимо Штормана — куда-то наружу, не замечая ничего за стеклом, за пределами кабинета на четвёртом этаже.

Его мысли кружились вокруг коллеги, которая поначалу страшно действовала ему на нервы, но которую он теперь, спустя несколько дней, по какой-то необъяснимой причине начал ценить. У которой, возможно, серьёзная психологическая проблема? Которая может подвести его в критический момент?

Как теперь себя вести? Спросить её напрямую? А если после этого она пойдёт к Шторману и устроит ему разнос за то, что он раскрыл конфиденциальные сведения из её личного дела? Шторман в таком случае позаботится, чтобы Эрдман больше нигде в гамбургском уголовном розыске не нашёл себе места.

— Полагаю, на этом мы можем закончить, — произнёс Шторман. — И я надеюсь, вы впредь не станете мне перечить, когда я пытаюсь оградить группу «Хайке» от вреда, который способна причинить госпожа Маттиссен, и обеспечить такой уровень профессионализма в поисках дочери моего знакомого, которого от нас вправе ожидать. И которого требует репутация гамбургской полиции.

— Ладно, — сказал Эрдман и поднялся.

Его мысли будто онемели — слова Штормана словно завернулись в вату, не давая рассудку ухватить их и выстроить в логическую цепочку.

Шторман тоже встал.

— Что ж, теперь можно послушать, что вы двое успели выяснить.

Когда Шторман и Эрдман вернулись в оперативный зал, Маттиссен сидела на дальнем конце стола вместе с Дидрихом и ещё одним сотрудником. Она кивнула Дидриху, сказала что-то, потом поднялась и пошла навстречу Эрдману. Остановилась перед ним и посмотрела ему в глаза.

— Есть что-нибудь новое? — спросил Эрдман, проигнорировав вопрос, который читался в её взгляде.

— Мелочи. Кусочки мозаики, которые пока не складываются.

— Прошу всех занять свои места, послушаем, что удалось выяснить коллегам, — объявил Шторман.

Он сел во главе стола так, чтобы видеть Маттиссен прямо перед собой, пока она будет говорить.

Эрдман нашёл её доклад хорошим — она излагала не слишком пространно, но и ничего важного не упускала. Никто её не перебивал, и даже Шторман дождался окончания, прежде чем спросить:

— Что скажете об этом писателе? Считаете его подозреваемым? Четыре года назад в Кёльне он фактически соскочил со скамьи подсудимых только потому, что некая женщина задним числом обеспечила ему алиби.

Маттиссен посмотрела на Эрдмана, и он взял слово: