— Я постараюсь изложить всё простыми словами, — начал Хаас. — С тех самых пор, как существует медицина, люди пытаются разгадать, как работает наш мозг и в особенности — наша память. «Что это за сила, посредством которой мы помним, какова её природа и откуда она берёт своё начало?» — вопрошал ещё Цицерон в первом столетии. Считалось: узнай, как и где хранятся усвоенные знания, — и их можно будет попросту вживить в мозг. Учёные уже давно идут по следу синапсов и имеют приблизительное представление о механизмах памяти. Но именно что приблизительное.

Он сделал паузу и обвёл взглядом присутствующих.

— Я же разгадал тайну человеческого мозга.

Хаас снова помолчал.

— Когда мы вспоминаем собаку, в нашей голове не возникает изображение собаки как таковое. Нет. Собака закодирована в целой сети нервных клеток, которые в совокупности складываются в понятия: животное, шерсть, лай, прогулка, апорт, кость и так далее. В местах контакта этих нервных клеток, на невероятно тонких ответвлениях, расположены синапсы. Одна-единственная нервная клетка имеет около десяти тысяч таких синапсов.

Когда мы переживаем, узнаём или видим что-то новое — останемся при нашем примере с собакой, — мозг расщепляет это на отдельные свойства и сохраняет их в определённой конфигурации синаптических связей. И чем чаще мы видим собаку, тем прочнее спаивается эта конфигурация. Мимолётное впечатление превращается в устойчивое воспоминание.

Если вы следили за ходом моей мысли, вам сейчас станет ясно, как работает «Синапсия».

Он вновь умолк, словно нагнетая напряжение.

— Мы пропускаем тончайший ток через всю нейронную сеть мозга. Везде, где между синапсами существует мостик, ток течёт свободно. Везде, где мостика нет, он обрывается. И именно в этот момент — в этот ничтожный, неуловимый миг, когда все мельчайшие мостики одновременно пронизаны нашим током, — «Синапсия» использует текущий ток как контрастное вещество и изготавливает шаблон этих миллиардов и миллиардов мостиков. Абсолютно точную копию оригинала в масштабе один к одному.

Он обвёл слушателей взглядом, будто ожидая аплодисментов.

— Чудо инженерной мысли.

Снова пауза.

— Этот шаблон мы можем сохранить и наложить на испытуемого — словно шлем. Мы используем мозг другого человека как чистую болванку, если угодно, перезаписывая все синаптические связи, а значит, и все воспоминания. Говоря прямо: я могу снять слепок с мозга священника и наложить его на закоренелого преступника. Или — чтобы быть ближе к практике — снять слепок с мозга ничем не примечательной женщины, назовём её Сибилла Аурих, и наложить шаблон на другую женщину. Например, на Даниэлу Рандштатт.

В помещении повисла тишина.

Даниэла уставилась на конструкцию, и тошнота подступила к горлу. Лишь огромным усилием воли она подавила рвотный позыв.

— Это извращение! — Гроэ буквально выплюнул слова. — Вам бы для начала собственный больной мозг перезаписать!

— Почему это делает с людьми такое… как с Сибиллой Аурих? — спросила Даниэла, содрогаясь от ужаса.

Выражение лица Хааса не изменилось ни на йоту.

— Мы ещё не завершили работу. Необходима тонкая доводка. К сожалению, электрический импульс, который «Синапсия» пропускает через нервные клетки донора, должен обладать определённой интенсивностью, чтобы шаблон мог быть изготовлен. Эта интенсивность приводит к тому, что окончания нервных клеток в местах синаптических соединений выгорают. После этого они непригодны — примерно так же, как если бы жёсткий диск компьютера стёрли таким образом, что на него уже невозможно ничего записать.

Она была потрясена тем, с каким ледяным спокойствием этот человек рассказывал о чудовищном калечении людей.

— И как же вышло, что Даниэла в образе Сибиллы не удивилась, увидев в зеркале совершенно другое лицо, господин чудо-доктор? — спросила Рози, которая из всех присутствующих, похоже, была потрясена менее всех.

— Один из гениальнейших трюков человеческого мозга, — пояснил Хаас тоном, будто и в этом была его заслуга. — Как я только что говорил, воспоминание больше напоминает мозаику, нежели застывший снимок. В этой мозаике нередко зияют пробелы, которые мозг заполняет, подставляя нашему сознанию наиболее вероятный, по его опыту, вариант — и преподносит его как факт.

Он чуть помедлил.

— Кстати, именно этим объясняется феномен, при котором четверо очевидцев автомобильной аварии дают четыре разных описания — и каждый абсолютно убеждён в своей правоте. Точно так же мозг следит за тем, чтобы ничто совершенно невозможное не было допущено к нашему сознанию.

Он повернулся к Даниэле.

— Когда Джейн впервые посмотрела в зеркало и на подсознательном уровне зафиксировала, что это лицо не совпадает с её воспоминаниями, мозг немедленно отреагировал — и принял за данность наиболее логичное объяснение. Поскольку лицо в реальном настоящем выглядело именно так, как выглядит Джейн, а ни операция, ни несчастный случай не годились в качестве объяснения, оставалась лишь одна логичная истина: воспоминание было ложным. И тогда мозг его стёр — и заменил другим лицом. Во всех подобных ситуа…

За их спинами хлопнула дверь.

И вдруг Роберт оказался рядом с Даниэлой и схватил Лукаса за руку.

— Отпусти, — жёстко бросил он и попытался оторвать мальчика от неё, но она обхватила сына обеими руками, а тот заревел в голос.

— Не трогай моего ребёнка!

Она нависла над Лукасом, закрыв его всем телом, словно живой щит.

Когда Роберту не удалось вырвать мальчика из её рук, он отпустил его, запустил пальцы в волосы Даниэлы и с силой дёрнул её голову вверх.

— Отпусти! Немедленно! — проорал он ей в лицо.

Боль была такой пронзительной, что она закричала, но продолжала сжимать Лукаса в объятиях.

— Тупая корова, — прохрипел Роберт.

Она уловила его движение и поняла, что сейчас произойдёт, — без единой мысли, одним чистым инстинктом.

Его кулак вдруг вырос до невозможных размеров перед её глазами и обрушился на скулу и правый глаз. Что-то взорвалось в её голове, как фейерверк. Всё вокруг завертелось, руки и ноги обмякли.

Упав, она почувствовала, как распласталась на полу во весь рост, — и последним, что слетело с её губ, было имя сына.

ГЛАВА 43.

Когда Роб двинулся к Джейн, Ганс почуял — сейчас начнутся неприятности. У него было чутьё на назревающие конфликты, и язык тела Роба не оставлял сомнений.

Когда Роб схватил мальчика за руку, Ганс перевёл взгляд на Доктора. Он ждал, что тот прикажет своему тупому сыну оставить Джейн в покое. Но Доктор, прерванный на полуслове, лишь бесстрастно наблюдал за происходящим.

Ганс был озадачен. Он смотрел, как Джейн борется за своего мальчика и как Робу, судя по всему, никак не удаётся вырвать у неё ребёнка.

Но когда Роб отпустил ребёнка и, вцепившись Джейн в волосы, задрал ей голову вверх, тело Ганса напряглось до предела. Он ещё раз бросил взгляд на Доктора — тот и не шевельнулся.

А потом Ганс краем глаза увидел, как Роберт замахнулся. Рука его была сжата в кулак.

Джейн!

Ганс ощутил, как бешено вскипает в нём жар, ещё успел заметить, что какая-то тень метнулась мимо Роба и подхватила мальчика. Всё остальное он проживал уже словно посторонний наблюдатель.

Три широких шага — и он оказался рядом с Робом. Но опоздал на секунду. Во всех подробностях он видел, как кулак Роберта впечатался в это хрупкое лицо.

Он целовал её.

Ганс видел, как Джейн упала на пол. Она кричала. Ей нужна была помощь.

Хрупкая.

Он бы зашёл куда дальше, если бы она не оказалась такой недотрогой.

Ганс сделал боковой выпад, уйдя при этом достаточно низко, чтобы плавным, текучим движением рук задрать штанину и выхватить штык-нож из кожаной кобуры. Ещё выпрямляясь, он описал рукой широкую дугу — снизу наискось вверх, — и на её траектории клинок глубоко вошёл в горло Роберта, начисто рассекая гортань.

Роберт распахнул глаза так, что глазные яблоки выкатились круглыми шарами. Он обеими руками схватился за то место на шее, откуда теперь хлестала кровь. Рот его широко раскрылся, но Ганс знал — ни звука из него уже не вырвется. После такого разреза не издаёт звуков никто.

Пока Роберт покачивался, уставившись на него с неверием в выпученных глазах, с Гансом произошло нечто странное.

Что-то с силой ударило его в спину, и с оглушительным грохотом весь мир замер. Почти весь мир. Двигалась только Джейн.

Она подняла голову и улыбнулась ему. Следов побоев, нанесённых Робом, не осталось и в помине. Вся её фигура была окутана сиянием — нет, не окутана — она сама излучала этот свет.

Тело Джейн поднялось, не совершив при этом ни единого движения. Её лицо оказалось на одном уровне с его лицом, её глаза — в считаных сантиметрах от его глаз. Она была так хрупка и так прекрасна, что Ганс не мог этого вынести и закрыл глаза.

Но даже тогда он продолжал ощущать сияние Джейн — теперь оно было внутри него, и оно разгоралось всё ярче, почти слепяще, он был весь наполнен этим Джейн-сиянием и отдался ему безоговорочно.

Когда сияние начало гаснуть, когда он перестал чувствовать Джейн, когда пришёл холод — Ганс унёс с собой нечто, чего не испытывал, сколько себя помнил.

Он был счастлив.

ГЛАВА 44.

Прошло несколько секунд, прежде чем Даниэла вновь начала воспринимать окружающее. Но сознания она не потеряла.

Из правой половины лица боль взрывной волной разошлась по всей голове. Даниэла опёрлась на согнутое предплечье и приподняла торс — и тут же череп пронзили новые волны боли.

Она попыталась их игнорировать. А потом столько всего произошло практически одновременно, что отдельные события замелькали перед ней стремительной чередой разрозненных кадров.

Она увидела, как слева от неё Рози наклонилась к Лукасу и подхватила его на руки.

Прямо перед ней Ганс выпрямился из какой-то странной стойки, и в тот же миг его рука рассекла воздух. Раздался отвратительный чавкающий звук, которому она не могла найти объяснения.

Тело Роберта неестественно выгнулось, он вскинул руки и обхватил ладонями горло.

Чуть позади и наискось от Роберта и Ганса Виттшорек выхватил что-то из куртки и бросил Гроэ. Когда старший комиссар поймал предмет и, слегка присев, направил его на Ганса и Роберта, Даниэла поняла — это оружие.

Последовал невероятно громкий выстрел, от которого время сошло с ума. Она видела в замедленной съёмке, как Ганс окаменел. Качнулся вперёд, назад — и рухнул на пол, совершив пол-оборота в сторону, причём так, что его голова обрушилась прямо перед ней на пол без всякого торможения и ещё раз подпрыгнула, словно была сделана из резины.

Потом он затих. Прямо перед ней.

Эти мёртвые глаза.

Эти мёртвые глаза теперь, быть может, действительно были мертвы. И смотрели прямо на неё.

Даниэла не могла больше ничего — только кричать. Она кричала, и кричала, и кричала. Она выкрикивала прочь эту голову, и эти ужасные глаза, и всё вокруг — даже свет.

Когда стало темно, кричать Даниэла - перестала.

ГЛАВА 45.

Сначала она видела лишь размытую серо-белую пелену. Несколько раз моргнула — и постепенно из тумана проступили контуры. Наискосок над ней выделялось на фоне чего-то тёмного светлое пятно. Пятно слегка шевельнулось, и прямо из него полились слова.

Она не разобрала слов, но… этот голос…

Растопырив большой и средний пальцы, она потёрла глаза, моргнула ещё раз — и увидела… Виттшорека.

Он сидел наискосок от неё. Воспоминания обрушились мгновенно, словно лавина. Она вскрикнула и, отчаянно перебирая ногами, попыталась оттолкнуться от мягкой поверхности, на которой лежала, — лишь бы оказаться подальше от этого типа.

Виттшорек наклонился к ней и мягко удержал за плечи. Снова что-то сказал — голос его звучал спокойно. Несмотря на панику, она заставила себя сосредоточиться на словах.

— Тихо, — произнёс он. — Тихо, Даниэла. Всё хорошо. Всё кончилось. С вашим сыном тоже всё в порядке. Вам больше нечего бояться.

Лукас!

— Где мой ребёнок?! — закричала она ему в лицо. — Что вы с ним сделали, сволочи?!

— Ваш сын здесь, в коридоре. Фрау Венглер присматривает за ним.

Фрау Венглер присматривает за ним?

Даниэла ничего не понимала. Она посмотрела мимо Виттшорека. Больничная палата. С единственной кроватью — её кроватью.

Опять?

— Где я? И что вы тут делаете, вы… —

Он улыбнулся. В самом деле. Он улыбался ей, и это была совсем не та глумливая, злобная усмешка, какую она привыкла видеть у Роберта.

Роберт. Она инстинктивно коснулась щеки — к ней было прикреплено что-то мягкое. Должно быть, марлевая повязка.

— Вы находитесь в Мюнхенской университетской клинике, где проспали больше двадцати часов под медикаментозной поддержкой. После всего, что вы пережили, это было совершенно необходимо.

— Но вы же…

Виттшорек покачал головой и кивнул куда-то за неё. Она нехотя обернулась — и окончательно перестала что-либо понимать. По другую сторону кровати сидел старший комиссар Гроэ и тоже улыбался ей.

Я ни разу не видела, чтобы этот человек улыбался.

— Всё действительно в порядке, фрау Рандштатт, — сказал он. — Мы… мы и правда на стороне добра. Оба.

Она по-прежнему растерянно смотрела на него:

— Где мой сын?

Виттшорек поднялся и направился к двери. Секундой позже Лукас влетел в палату с криком «Мама! Мама!» и бросился на неё, едва не повалив.

— Эй, полегче, молодой человек! Маму нужно немножко поберечь, — сказал Гроэ и снова — снова! — улыбнулся.

Даниэла подтянула маленькое тело повыше и стала целовать его — снова и снова. Она не могла остановиться: обнимать, вдыхать запах, чувствовать этого крохотного человека. Никто ей не мешал.

Наконец она чуть отстранила его, чтобы заглянуть в лицо, и спросила:

— Как ты, сынок? У тебя всё хорошо?

Он просиял.