Первая зима апокалипсиса выдалась долгой и лютой. Особняк на холме, их крепость, выстоял. Уголь из "Чёрного шмеля" дымил в печи, отгоняя ледяное дыхание смерти. Но запасы таяли быстрее снега за окнами. Люди ходили с впалыми щеками, глазами, в которых горел огонь не столько жизни, сколько упрямого желания не сдаться. Нева знала цену каждому грамму тушенки, каждому полену. Выжили. Чудом.

И вот – весна. Не теплая, не ласковая. Холодная, слякотная, пахнущая гнилой прошлогодней листвой и… чем-то еще. Чем-то зловонным и движущимся.

Нева стояла на крыше особняка, бинокль в руках, втиснутый в замерзшие пальцы. Внизу, по дороге, ведущей к мосту, текло что-то. Не ручей. Поток. Медленный, шаркающий, но неумолимый. Десятки фигур. Тридцать? Пятьдесят? Больше. Ожившие. Не разрозненные, как летом, а плотной, уродливой массой. Они шли на юг, спотыкаясь о тающий снег, падая, вставая, движимые слепым инстинктом или остатками памяти о тепле.

— Черт, — выдохнула Нева, голос сорвался, хриплый от морозного воздуха и бессильной злости. — Они что, оттаяли? Мигрируют на юг, как проклятые птицы?

Рация на ее поясе трещала, голос Рона, с вышки у моста, был напряжен до предела:

— Шеф, группа "Мост"! Толпа на подходе! Штук пятьдесят, не меньше! Идут по старой трассе! Скорость низкая, но… их чертовски много!

Следом, почти накладываясь, голос Джины с восточного поста:

— Шеф, пост "Восточные Ворота"! Еще одна группа! Тридцать, может сорок! Из леса выползают!

Еще один голос, с южного периметра фермы:

— И тут, шеф! Вижу движение!

Нева стиснула бинокль так, что стекло треснуло. Похоже, это не одна толпа. Это волна. Со всех сторон. Зима загнала их в норы, в подвалы, под снег. А теперь, с первым жалким теплом, они вылезли. Все. И пошли. На юг. Прямиком через их земли.

— Яма скоро заполнится, — её голос был плоским, как лезвие ножа, но в нем звенела ледяная ярость. Она говорила не в рацию, а скорее сама с собой, или с Сетом, который молча стоял рядом, автомат наготове. — Куда девать будем? Это был не вопрос. Это был вызов. Вызов их ресурсам, их терпению, их самой возможности выжить в этом новом, еще более безумном мире.

Она вскинула рацию, голос ее резал эфир, как пила:

— Всем постам! Огонь на поражение! Только головы! Экономьте патроны! Группа "Резерв" – на восточный сектор! "Ферма" – держать периметр! Ни шагу назад! "Мост" – Рон, перекрой ручей! Пусть давят друг друга!

"Перекрой ручей" – их кодовое выражение. Значит – создать узкое место, завал, где толпа упрется, и ее легче будет косить. Жестоко. Эффективно.

Сет уже спускался по лестнице с крыши, его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине особняка. Нева еще раз глянула в бинокль. Толпа приближалась к мосту. Рон и его люди открыли огонь. Глухие, частые хлопки. Тела падали, спотыкались о них идущие следом. Но поток не останавливался. Как вода. Только гнилая.

— Куда девать будем... — повторила она шепотом, глядя на этот ад.

Весна. Сезон надежды. А у них – сезон гниющих туш и бесконечной бойни. Она сняла рацию снова:

— Джина! Как только отобьете волну – организуй рабочих. Туда, в яму. И известь…

Голос её был усталым.

— И скажи Габриэлле… Пусть варит похлебку погуще. Сегодня все едят досыта. Они заслужили. Хотя бы миску горячей похлебки перед лицом нескончаемого кошмара.

Она спустилась с крыши, её кожаный плащ, протертый до дыр, хлопал на холодном весеннем ветру. Впереди был день убийств, вонючей работы в яме и вопрос, на который пока не было ответа: Что они будут делать, когда яма заполнится? А волны оживших, судя по всему, только начались. Весна. Проклятая весна.