— Ну почему ты, папа, не любишь Гришу?　

— А за что я должен его любить?　

— Он у тебя на участке первый проходчик!　

— Бригада, в которой состоит Григорий Ковтун, дельная, ничего не скажешь…　

— Вот видишь, в дельной бригаде — хорошие люди. Гриша в рот не берёт хмельного…　

Вошла мать. Она ласково взглянула на дочь и нахмуренного отца:　

— И что это ты, Игнат Фролович, дочь обижаешь да жизнь ей путаешь?　

— Ничего я не путаю, — снисходительно ответил Игнат Фролович. — Просто мы с Ниной во мнениях расходимся.　

— В дом его пригласить бы да познакомиться поближе, а там видно будет, как дальше-то быть.　

— Я не возражаю, пусть приходит.

В выходной день он пришел. Это был рослый парень с пышной прической, рыжеватой щеткой усиков над верхней губой и черными, чуть косящими глазами. Впрочем, глаза у него были правильные, но на собеседника они смотрели не прямо, а как-то сбоку, и взгляд их быстро скользил, уходя в сторону.　

— Прошу садиться, молодой человек, — пригласил гостя Игнат Фролович.　

Ковтун скользнул глазами по вогнутой переносице хозяина дома, задержался на секунду на его густой черной брови и уставился в пианино.　

— Можешь? — спросил Игнат Фролович.　

Ковтун подошел к мягкому креслу, осторожно присел:　

— Нет. Но люблю, когда есть в доме, — украшает.　

— Хочешь, Гриша, я поиграю? — предложила Нина.　

— Соловья баснями не кормят, доченька, лучше давай на стол, — распорядился Игнат Фролович. — А потом можно и поиграть, и спеть.　

Мать и дочь подали закуски, отец достал из буфета бутылку водки, вина. Разместились за круглым столом. Игнат Фролович разлил вино и водку в маленькие хрустальные рюмки.　

— Понемногу выпьем, — предложил он.　

— Можно и выпить, — охотно поддержал Ковтун. — И я скажу тост: за хозяина этого дома, руководителя передового участка!　

— Эк хватил — передового! Ты это, Григорий, брось. Вовсе наш участок не передовой, да и трудностей хоть отбавляй…　

— Трудностей? — удивленно переспросил Ковтун.　

Игнат Фролович закусывал, не отвечая гостю. Ковтун поспешно съел два кружочка колбасы, отложил вилку в сторону и повторил свой вопрос:　

— О каких трудностях вы заговорили, Игнат Фролович?　

— Ешь лучше, Григорий. Сегодня отдых, и не будем про шахту.　

— Папа, ну о чем же нам говорить, как не о шахте? — не соглашалась Нина.　

Ее круглое миловидное лицо порозовело от вина, на щеках резче обозначились ямочки, глаза блестели серым переливчатым светом. Ей хотелось говорить именно о шахте, где отец, она и Гриша работают.　

— Шахта — это наша жизнь! — воскликнул Ковтун.　

— Хорошо сказано, — похвалил Игнат Фролович и пристально посмотрел на гостя. — Во второй лаве у нас предполагается сброс пласта, и это задержит добычу, возможно, надолго. Но план мы должны выполнять, и поэтому все надежды…　

— На первую лаву, — подсказал Ковтун.　

— Правильно, на первую, — подтвердил Игнат Фролович.　

— Вот вы своего зятька, — надеюсь, я буду им, — и бросьте в первую лаву.　

Игнат Фролович помедлил с ответом, потом спросил:　

— А как же со второй-то лавой быть? Тебя перебросим, другие попросятся.　

— Других, Игнат Фролович, можно оставить на месте, пусть трудности побеждают, хе-хе… — засмеялся Ковтун.　

Его никто не поддержал.　

Некоторое время помолчали. Гость, чувствуя себя неловко, решил оправдаться.　

— Насчет трудностей я, конечно, пошутил, — сказал он. — Вы, Игнат Фролович, возьмите в расчет, что я не ищу дело полегче, а стремлюсь работать в поте лица. Но во второй лаве какие заработки будут? А мне нужны деньги, и о причине вы догадываетесь. В первой лаве заработок будет вполне приличный. Мне хватит, и вам подброшу. Мы ведь в скором времени будем одной семьей, что ж тут считаться. — И, не услышав возражений, бойко добавил: — Значит, по рукам, Игнат Фролович?　

— За грязные мысли по рукам тебе следует дать!　

— Что-о? — удивился Ковтун, — своего зятя по рукам? — он вскочил с места, гордо выпрямился: — Руки коротки! Меня пальцем еще никто не тронул, а вот давать другим — мне приходилось!　

— Ты еще и угрожаешь! — возмутился Игнат Фролович. — Убирайся! Вон!　

Ковтун глянул на Нину, которая угрюмо молчала. Ее лицо потемнело, брови изломались больше обычного. Вспыхнувшая было решимость оставила Григория. Уйти немедленно, подальше от ссоры, а там как-нибудь все наладится.　

Ковтун поспешно шагнул к двери. Хмеля он не ощущал, но нарочно пошатнулся, ухватился рукой за портьеру, оборвал ее и, как бы не найдя опоры, ткнулся плечом в косяк.　

«Толково получилось, скажу, был пьян с непривычки. Нина простит», — подумал он и, вобрав голову в плечи, выбежал из комнаты.　

И Нина простила. Правда, не сразу. Прошло больше года, прежде чем их отношения наладились настолько, что они вступили в брак. Григорий работать во второй лаве не остался и был переведен на другой участок.　

— Я ради нашего благополучия старался, — говорил он Нине. — Нам, молодоженам, много чего надо…　

И она соглашалась: им действительно в новую квартиру была нужна уйма вещей и, кроме того, хотелось одеться как следует.　

Сначала у Ковтуна с заработками не ладилось, а потом все устроилось как нельзя лучше. Купили мебель, оделись по последней моде. И все это за каких-нибудь два года. А Ковтун мечтал о «Волге». Он целыми днями пропадал на шахте, говорил Нине, что работает сверхурочно, аккордно и как-то там еще. И не верить этому было нельзя: Гриша хорошо зарабатывал, а деньги откладывал на машину. Можно, конечно, было попросить Игната Фроловича, и он ссудил бы недостающую сумму, но с тестем у Ковтуна были натянутые отношения. В гости друг к другу они не ходили, а если встречались на наряде, то коротко здоровались и расходились, не сказав ни слова. Нина тяжело переживала это, уговаривала мужа помириться с отцом и, наверное, добилась бы своего, если бы не последующие события.　

У них родились два мальчика, как две капли воды похожи один на другого. У Нины появилось много новых забот: дети требовали неослабного внимания, и ей пришлось уволиться с работы. Теперь все ее помыслы и заботы сосредоточились на доме.　

Однажды она, занятая приготовлением обеда, услышала прямо под окнами протяжный сигнал автомашины и бросилась в спальню: не проснулись ли малыши? Но те безмятежно спали. Сигнал повторился снова, еще настойчивее и громче, и Нина, возмущенная, выскочила на крыльцо, чтобы отругать нарушителя тишины. И замерла в изумлении. Прямо перед ней, сверкая голубым лаком, стояла новенькая «Волга». За рулем сидел Григорий и радостно улыбался.　

— Отворяй ворота, мать, — сказал он.　

Машина въехала во двор. По этому поводу Нина к обеду поставила на стол коньяк высшей марки. Она уже не была той наивной девчонкой, которая верила, что Гриша в рот не берет хмельного. Теперь он частенько являлся домой навеселе. И это, пожалуй, было единственным, что омрачало их семейные отношения. Но Ковтун умел уговорить и обласкать жену, и она быстро успокаивалась.　

Летом Нина поручила сыновей матери, и они с Гришей поехали на «Волге» к морю. Домой возвратились бронзовыми от загара. И тут к ним на квартиру явился Игнат Фролович, впервые с тех пор, как они сюда вселились. Он не захотел сесть, молча посмотрел по сторонам на мебель и ковры на полу и на стенах, глухо произнес:　

— Доскакался, зятек, в прокуратуру вызывают…　

Ковтун скользнул взглядом по лицу тестя. Брови Игната Фроловича грозно сошлись. «Ты — вор!» — казалось, говорил он. «Нет! — Ковтун весь сжался. — Только не это».　

— Мало ли чего вызывают! — вмешалась Нина.　

— Я поздно к вам пришел, надо было раньше.　

— Не говори загадками, папа.　

— Никаких загадок нет. Ревизия обнаружила крупные приписки на третьем западном участке. Бригадира и горного мастера арестовали.　

«Значит, Панков и Безусенко уже «там», — пронеслось в сознании Ковтуна, — и теперь очередь за мной».　

— А при чем здесь Гриша? — сердито спросила Нина.　

— Эх, доченька моя, — глубоко вздохнул Игнат Фролович. — Ослепило тебя барахло разное, ковры да платья…　

— Ты почему молчишь? — обратилась Нина к мужу. — Или это правда?　

Ковтун поднял голову, глаза его косили куда-то в сторону. В них стоял ужас.　

Игнат Фролович устало опустился на стул и повелительно сказал:　

— Иди к следователю и расскажи честно, как все было.　

— И меня не посадят? — пролепетал Ковтун.　

— Вот этого я не знаю.　

— Но ты, отец, как старый коммунист, можешь похлопотать где надо.　

— Не могу. Совесть не позволяет.　

— Гриша! — бросилась к Ковтуну жена. — Неужели ты в самом деле воровал?　

Ковтун схватился за голову и, словно безумный, стал метаться по комнате, натыкаясь на мебель. Нина громко, навзрыд заплакала.　

Игнат Фролович подошел к дочери, обнял за плечи.　

— Успокойся, Нина! — обратился он к ней, как в детстве. — Василек и Петя пока останутся у нас. Да и тебе, видно, придется перебираться.　

— А мебель, а машина?　

— Все это надо вернуть государству.　

Конец этой истории естественный. Было следствие, состоялся суд. Ковтун, припертый фактами, полностью сознался.　

— Я подписывал фиктивные наряды на работы, которые не выполнял, — давал он показания. — Их составляли так много, что в отдельные дни я будто бы работал в шахте все двадцать четыре часа подряд.　

— Как вы делили деньги? — спросил прокурор.　

— Мне — третья часть, остальные отдавал бригадиру, — он кивнул на Панкова, сидевшего рядом.　

Цепочка тянулась дальше: бригадир — горный мастер. Оки тоже были здесь, на скамье подсудимых. Как же Ковтун, молодой проходчик, оказался связанным с группой расхитителей? Бригадир, ранее судимый за приписки, вовлек в пьянку, зажег в душе страсть к деньгам. Он же с помощью взяток нашел путь к горному мастеру.　

Вся жизнь Ковтуна после того, как он поставил свою подпись на первом фиктивном наряде, стала зыбкой, как трясина. Сознание, что он преступник, не покидало его. Достаток, мебель и машина — все это не могло заглушить постоянного страха. Двойная жизнь становилась невыносимой. И теперь, слушая приговор, Ковтун чувствовал некоторое облегчение. Была по крайней мере ясность — предстояло отбыть в колонии наказание, чтобы потом, начав жить сначала, твердо ходить по земле.　

Игнат Фролович за время суда и следствия стал седым как лунь. Не мог простить себе, что не поборол неприязнь к зятю и не вмешался в его жизнь. Думал победить его показным равнодушием. А случилось наоборот. И не мог уже, как раньше, идти по шахтному поселку с высоко поднятой головой. Каждый имел право сделать ему упрек: не чей-нибудь, а его зять наложил позорное пятно на всех.　

Старый горняк понимал, что пятна этого могло не быть. Ведь не иголку в стоге сена прятали преступники, а десятки, а потом и сотни погонных метров якобы пройденных горных выработок. Надо было ему самому проверить — опыт-то есть — и сказать: «Ты не сделал, зятек, этих метров, зачем же поставил свою подпись?»　

У любого преступления есть конец. Ковтун и его сообщники думали иначе: авось все обойдется.　

Не обошлось! И никому не обойдется.