Наверно, почудилось. Слишком уж нелеп разговор.

Напутствовал меня перед выпиской сам Михаил Михайлович:

- Вы, коллега, человек разумный и уравновешенный. Надо надеяться на лучшее. Танцевать твист вы, пожалуй, не будете, а нормально ходить почему бы и нет? Другие после таких переломов остаются на всю жизнь лежачими, мы сделали вас ходячей. Разве это не завоевание?

- Я вам очень благодарна. Спасибо.

- Вот ваш рентгеновский снимок, передадите доктору Чагину. В добрый час!

Серия прощаний. Рубли, рубли, шоколадки. Нянечкам, сестрам. "Ну что вы, не надо". - "Да уж возьмите, пожалуйста". В последнюю очередь - с врачами. Марта Владимировна удостоила меня улыбки, сказала: "Очень приятно было иметь в отделении такую дисциплинированную больную". - "Спасибо". Наконец, Ростислав. Он был серьезен, не улыбался. Черный-черный, матовый взгляд.

- Спасибо, Ростислав Романович, от всей души.

- Мне? Не за что.

- Есть за что. За урок. Глядя на вас, я поняла, что значит быть настоящим врачом.

- Я не волшебник. Я еще только учусь, - сказал он и впервые за все время улыбнулся.

В последнюю очередь - с соседками по палате. Не так уж много их оставалось из прежних. Дарью Ивановну выписали, я с нею несколько раз говорила по телефону. Была бодра, хвалила свой "катучий стул": "Езжу в нем как ведьма на помеле". - "А как себя чувствуете?" - "Хорошо чувствую". "Ну и слава богу".

Зину недавно сняли с вытяжения, но на костыли еще не ставили. Рудик ее так и не появился. А она молчала, молчала, думала какую-то свою свирепую думу...

- Зина, я пришла с вами попрощаться. Выписывают меня. Дайте руку - и расстанемся друзьями.

- Нет у меня друзей. И не было и не будет.

Взгляд у нее был совершенно безумный. Пьяная? Как будто нет.

Кто поразил меня, так это Ольга Матвеевна. Прощаясь, плакала горючими слезами:

- Я же к вам за это времечко вот как привыкла! Лучше родной. Теперь будете дома. И мне, надо быть, скоро на выписку...

Выписать ее должны были не домой, а в инвалидный дом. Что-то задержало сбор документации, каких-то справок не хватало. Она знала про инвалидный дом и очень боялась: позволят ли ей взять с собой любимого кота Тимошу? Еще не знала, что Тимоши нет уже в живых. Навещавшая ее сослуживица сообщила мне по секрету, что его отравила крысиным ядом соседка, обещавшая за ним присматривать... "Только Матвеевне не говорите, у нее, как узнает, сразу инфаркт!"

Скольким людям хуже, чем мне, думала я, прощаясь с лежачими, ходячими, полуходячими... И все, кроме Зины, были ко мне добры...

Наконец-то Митя! Кинулась ему на шею, поцеловала. "Что ты, побриться не мог?" - "Замотался". И правда, вид замученный.

Складывали вещи: зимнее пальто, меховая шапка, сапожки - те самые (не ходить в них больше). Как будто вещи покойника складывали. Надела летнее платье, Митя привез. Не мог выбрать получше - самое старое. И так-то страшна, а уж в этом...

На вокзал - в такси. С трудом, цепляясь костылями, влезла в машину. Это умение еще надо осваивать.

Москва, Москва... Когда-то звали ее белокаменной - теперь скорее всего серобетонная. Жара, тополиный пух. Воздушными сугробами, пышными шапками лежал повсюду; ветер гонял его туда-сюда. Кое-где мальчишки, забавляясь, поджигали пух; маленькое пламя, почти бесцветное на солнце, вспыхивало, бежало, гасло. И мысли так: вспыхивали, бежали, гасли. После выписки что-то случилось со временем - оно заторопилось. И даже люди на улицах шли, казалось, судорожно-быстро, как в старинном кино. Все это я впитывала с жадным недоумением; после месяцев в больнице простое пребывание на улице, пусть даже за стеклом такси, было событием.

Вокзал, зал ожидания. Ждать еще долго. Но я и не заметила, как проскочило время.

Удивительная это вещь - время. Мы думаем, что оно течет равномерно, мера всему. А оно идет неровно. То топчется, почти неподвижно (_тоже на вытяжении_), видишь каждую подробность, как в лупу, то вдруг скачет во весь опор мимо подробностей.

Например, почти не помню, как мы с Митей ждали поезда на вокзале. Кажется, напротив сидела бабушка с внуком и все приговаривала: "Артем, не балуй!" Подбородок у нее был висячий, мешочком (помню мысль: "У меня когда-нибудь будет такой"). Митя дремал неподалеку на массивной скамье, такие делаются по традиции, как будто для мастодонтов. Рукава закатаны, желтеют руки. Запрокинутое лицо, немолодое (странно и страшно видеть признаки возраста на лице своего ребенка!). Проснулся, помолодел. Принес мне из буфета поесть (мне не хотелось, но поела). Дальше решительно ничего не помню. Не успела подумать - и уже объявили посадку. Митя меня поднял, почти внес в вагон. Неужели так всегда будет? Не верю.

Ночь в вагоне. Перестук колес. Перестук мыслей.

Прибыли. Выгрузились. На перроне - группа встречающих: Главный, Нина Константиновна, еще кто-то из врачей. Конечно, Любочка (глаза прозрачные от слез). Главный подошел, поцеловал руку (пришлось оторвать ее от костыля, сам костыль опереть о колено). В сторонке - Валюн, рядом с ним девушка - небольшенькая, неяркая, реснички реденькие, белые, очевидно, Наташа. Чем-то напомнила Борисову Милочку - эдакая моль. Но выражение лица другое - независимое, даже гордое. А Валюн-то еще вырос, как говорится, вымахал, раздался в плечах - мужчина! Вспомнилась куртка, размер сорок восемь, четвертый рост - была бы мала...

"Мама, познакомься: моя жена". - "А мы знакомы. Кира Петровна". Соврала: не помнила совсем этой девицы. "Очень приятно", - сказала Наташа. Рука - узкая, холодная, как лягушка. Что делать? Жена сына. Придется привыкать.

С ней - за руку, его поцеловала. Уже бреется...

А на лицах встречающих - жалость, недоумение. Нина Константиновна плачет в открытую (всегда слаба была на слезу). Неужели я так изменилась? Да. Уехала молодой, здоровой, вернулась старухой на костылях. Нина Константиновна, сморкаясь: "А где ваши чудесные волосы?" Сухо: "Оставила там".

Домой отвез Главный на своей машине. Улицы родные, знакомые. Розовые кирпичные стены, башни (те самые!). Мигнул флагштоком зеленый купол больницы...

Мой дом; у входа - Артемида с Солохой. Прямоносые лица Марты Владимировны дублетом. Главный хочет помочь подняться. Отказалась: я с сыном. Сын Митя - тут, Валюна с Наташей нет, едут, очевидно, своим ходом. И не заметила, как исчезли.

Поднималась с помощью Мити добрых полчаса. Костыли мешали. Митя терпелив. Лестница - та самая, мраморная, дворец детства, - увиделась какой-то провинциальной. Зря тогда, в свое время отказалась от квартиры с удобствами: поднялась бы на лифте...

Вошли в квартиру. Пахло цветами, пионами. "Мама, твоя комната готова". - "Которая моя?" - "Та, что всегда была твоей и, надеюсь, всегда будет".

Первое, что бросилось в глаза, - огромный букет пионов на столе. Пахнут одуряюще. "Спасибо, Митюша, за цветы. Знаешь, что люблю пионы". Слегка помрачнел: "Это не я. Чагин". - "Почему же не пришел встречать?" "Кажется, у него операция".

Цветы пахли одуряюще. Слишком их было много. Мешали просто и трезво войти в жизнь. Не цветы меня в ней ожидают, а трудности.

Огляделась. Все прибрано, даже вылизано. Пол натерт. Вещи стоят как стояли. Только у дальней стены скромненько приткнулся диванчик.

- Это мой, - сказал Митя без улыбки. - Буду, если не помешаю, спать здесь. Пока.

- Что пока?

- Ничего. Не беспокойся, здесь я буду только спать и то не каждую ночь. Много дежурств. А тебе надо прилечь, отдохнуть. Умоешься - и сразу ложись.

Командует. Почти уже врач. А я его больная. Что ж, надо смириться.

- Помочь тебе, мама?

- Не надо. Привыкла сама.

- Ну, я в больницу.

Ушел. Кое-как протопала в ванную, умылась.

Своя комната, своя тахта, свежее белье. У изголовья - лампа. Ложись, читай сколько хочешь. Легла. Читать не стала. Голова кружилась, видно, с непривычки. Комната повертелась-повертелась и тоже легла. Пришел сон.

Снилась родная больница, утренний обход. Будто бы я прежняя, на двух ногах, туго обтянутых чулками, вся тугая, подтянутая, иду от кровати к кровати. А навстречу мне - взгляды больных. Прежние, с восхищением, с надеждой. Рядом - Любочка с книгой назначений. А в окна валит солнце. Пахнет пионами.

Значит, ничего этого не было - ни перелома, ни растяжения, ни гипса. Ни Зины Савельевой, ни Михаила Михайловича, ни Ростислава с матово-черными глазами. Была, пожалуй, только Дарья Ивановна. Надо ей позвонить, сказать, что все в порядке.

Ищу номер телефона. Шарю в сумке. Кто-то растоптал ее тогда, на улице, в мокром снегу. Не могу найти бумажку с телефоном, шарю и плачу, и просыпаюсь.

Моя комната. В углу - костыли. Значит, все-таки было. Был перелом.

Кто-то вошел в квартиру. Хлопнула дверь. Митя, что ли? Нет, рано ему.

- Кто там?

- Это я, - ответил женский голос. Незнакомый.

Стук в дверь. "Кира Петровна, можно к вам?" - "Войдите".

Дверь отворилась, и вошла красавица. Настоящая красавица, как в романах и сказках.

- Кира Петровна, не узнаете? Это я, Люся Шилова. Ваша больная. Забыли? Немудрено: нас столько, а вы одна.

- Нет, не забыла. Только вас трудно узнать. Очень вы изменились. Похорошели...

Махнула рукой:

- Куда там! Уже старая. Тридцать два стукнуло. Вот хожу тут к вам по хозяйству.

- Да-да. Митя мне говорил.

- Дмитрий Борисыч - святой человек, - ответила Люся. - Таких на этом свете не бывает, только на том.

Приятно, что Люся оценила моего старшенького. В самом деле святой. А еще приятен ее спокойный, деловой тон. Не удивилась, не ахнула. Смотрела просто, трезво: ну, случилась беда с человеком, с кем не бывает? Надо помочь.

- А вы как живете, Люся? Судя по виду, хорошо.

- Живу ничего. С мужем развод оформила.

- Разъехались?

- Пока в одной комнате.

- Пьет?

- Сейчас на принудительном. Вернется - пойду в общежитие. С детьми не очень-то берут, да я добьюсь. Никуда не денутся.

- А может, после лечения у вас с ним наладится?

- Не наладится. Прошла моя любовь.

- А как ваши девочки? Нюра и Шура, так, кажется, их зовут.

- Экая память у вас, - улыбнулась. - Девочки ничего, растут. В садик устроила. Пляшут. Праздник у них недавно был, смотрела в составе родителей. Мои обе ромашками выступали. В беленькой марле, лифчики желтые. Плакала, дура, как на них глядела. От горя не плачу, от радости - сколько угодно.

Что-то новое было в Люсе Шиловой. Как-то твердо стояла она на своих статных, прямых ногах.

- Вы бы присели, Люся.

- Некогда. Надо обед. Щи еще вчерашние, котлеты поджарю.

- Зачем это? Я сама. Только покажите, где что.

- Лежите-лежите, отдыхайте. Я мигом. Я вообще на работу скорая. Девочек своих приучаю. Тоже скорые будут.

Вспомнила сон. Заказала разговор с Москвой, номер Дарьи Ивановны.

Очень скоро - звонок. Подошла.

- Москву заказывали? Соединяю.

Мужской голос:

- У аппарата.

- Николай Прокофьевич?

- Это я.

- Здравствуйте. Говорит Кира Петровна Реутова, помните? Лежала в больнице с Дарьей Ивановной. Позовите ее, если можно.

Помолчал.

- Дарьи Ивановны нет.

- Как, она уже выходит?

- Совсем вышла. Померла Дарья Ивановна.

Я сжала трубку до боли в пальцах.

- Быть не может! Я же на прошлой неделе с ней разговаривала. Такая бодрая была, веселая... Умерла! От чего же?

- Случай случился. Каталась по квартире на своем стуле, я ей сделал на колесиках...

- Знаю. Она говорила: очень удобный.

- Удобный, да не совсем. Одна была дома, я - на работе. Поехала на кухню, видно, колесом зацепилась за дверь да и грохнулась. Да виском о притолоку. Прихожу домой, ее кличу: "Даша!" А Даши нет. Милицию вызвали, следователя. Вскрытие делали. Порешили: несчастный случай. Хоронили из морга. Пожгли в крематории, как велела.

Ну что тут сказать? Я спросила (врач во мне заговорил):

- А что показало вскрытие?

- Рак цветущий. Оставалось ей жизни полгодика, если не меньше. Говорят люди: лучше для нее, что так, сразу кончилось, без мучений. А кто знает, сколько намучилась, пока лежала там одна? Ведь нашел я ее не на стуле, а поодаль, метра два. Ползла, значит, куда-то стремилась. Муки-то, они не временем мерятся. Иной за полчаса больше намучится, чем другой за полгода. Все-таки голос бы ее слышал...

Помолчал. Опять заговорил:

- Один теперь остался. Чашку ее возьму в руки и плачу: где ты, Дашенька моя сладкая?

И впрямь заплакал.

- Николай Прокофьевич, успокоитесь...

- А я спокойный. Только один...

Разговор оборвался: истекли три минуты.

Значит, так. Нет Дарьи Ивановны. А все-таки надо жить. Живет же, оставшись один, Николай Прокофьевич? Доктор Чагин? Теряют, но живут...

Вошла Люся:

- Кира Петровна, обед готов. Сюда вам подать или сами на кухню выйдете?

- Сама выйду.

- Что-то плохое по телефону сказали?

- Подруга моя умерла.

- Горе-то какое! И хорошая?

- Чудесная старая женщина. Вместе в больнице лежали.

- Конечно, жалко. А вы не переживайте. Вам свое здоровье надо беречь...

Пока обедали, пришел Митя. Люся и ему тарелку поставила; есть не стал. Чем-то был расстроен. Люся глядела на него молитвенно; он на нее не глядел.

- Так я пойду? - спросила она. Не сказала - спросила.

Ответила я:

- Конечно, идите. У вас еще своих дел, должно быть, уйма.

Ушла. Наконец-то поговорим с Митей наедине.

- Все-таки я предпочла бы ей платить за работу.

- Исключено.