Клим встал с первыми лучами солнца. О полноценном завтраке в ресторане не могло быть и речи — повара в отеле ещё только появились на кухне, так что о любимом омлете пришлось забыть. Наскоро выпив чашку кофе с гренками, который ему раздобыл заспанный коридорный, Ардашев вышел на улицу и направился на биржу извозчиков.

Площадь уже проснулась: кучера кормили лошадей, перебранивались и чистили экипажи, готовясь к наплыву отдыхающих.

Ардашев медленно шёл вдоль ряда фиакров, вглядываясь в жестяные номера, прибитые к задкам карет. Десятый, двенадцатый… А вот и он — четырнадцатый.

Возле повозки с бронзовыми ручками, сверкающими на солнце, возился усатый здоровяк с пышными рыжими бакенбардами. Его вороная кобыла, виновница прошлогодней трагедии, сейчас мирно хрустела овсом из торбы.

— Доброе утро, любезный. — Клим приподнял шляпу. — Ваш экипаж свободен?

Извозчик оторвался от чистки фонаря, окинул клиента цепким взглядом и буркнул:

— Для вас, месье, хоть на край света. Куда прикажете?

— Для начала — к мосту Маньян. Но у меня к вам дело. Я слышал, год назад ваша лошадь бед натворила? Понесла и сбила девушку на переправе. Это так?

Кучер помрачнел и, глядя исподлобья, проронил:

— Было дело, месье. Только моей вины там нет, полиция во всём разобралась. Я тогда сам чуть Богу душу не отдал — головой о камни приложился так, что искры из глаз посыпались.

— Я не из полиции. Я частное лицо и готов заплатить пять франков за подробный рассказ о том происшествии.

При виде серебряной монеты возница смягчился и спрятал её в карман жилета.

— Ну, коли так… — Он вздохнул, почесав затылок. — Дьявольский был денёк. Лошадь словно бес попутал. Ей, видно, в ухо оса залетела, я и глазом моргнуть не успел, как она рванула. Меня выбросило с козел, я ударился о камень и потерял сознание. — Он помолчал, тяжело переводя дух, и продолжил: — Сколько я там провалялся — Бог ведает. Очнулся — в голове гудит, кровь по щеке течёт. Кое-как поднялся, шатает, будто пьяного. Но делать нечего, надо кобылу ловить. Поплёлся я по дороге, а когда до моста добрался, гляжу — лежит она, бедняжка. Прямо на камнях. И не дышит уже.

— Погодите, — перебил Клим. — Пока вы шли к мосту, вам никто не попадался навстречу?

— Был там один, — извозчик нахмурился. — Я его встретил на полпути. Я тогда, помнится, запыхался, сам не свой был. Спросил его: «Месье! Вам не попадался экипаж без кучера?» А он мне ответил, что да, приметил, как лошадь пронеслась мимо к мосту. Подозрительно как-то сказал.

— Что значит подозрительно?

— Ну другой хотя бы удивился или посочувствовал, а этот дальше зашагал… А через пару шагов я обернулся — а он смотрит мне в спину. Мне как-то не по себе стало. Точно с дьяволом поговорил.

— Каков он был из себя? Запомнили лицо?

— Да обычный, месье.

— А если бы встретили, то узнали бы?

— Может быть, и узнаю.

— Что ж, тогда трогай, — забравшись в карету, велел Ардашев.

Путь занял около получаса. Они покинули центр и направились на восток. Свежий ветер с моря трепал гриву вороной и приятно холодил лицо. Дорога петляла по скалистому карнизу, но весна уже брала своё: среди суровых камней и зелени террасных садов белели цветущие дикие сливы и нежно розовели персиковые деревья. И лишь едкая белая пыль, летящая из-под колёс прямо в экипаж, слегка портила настроение.

Вскоре показался старый каменный виадук, перекинутый через речку Маньян.

— Вот он, Пон-дез-Эсклап, но жители называют его по имени реки, — кучер остановил лошадь и указал кнутом на замшелую кладку. — Древняя штука, месье. Говорят, его ещё римляне строили. Умели раньше делать — камни лежат так плотно, что и нож не просунешь. Стоит тысячи лет и ещё столько же простоит. Только место это нехорошее, проклятое.

— Почему проклятое? — спросил Клим, выходя из экипажа.

— Так ведь не только та бедняжка Моника здесь погибла под моими колёсами. А в феврале этого года ещё одна крестьянка с моста сиганула. Вдова из селения. Прямо вниз, на камни.

Ардашев подошёл к парапету и глянул вниз. Высота оказалась приличной — саженей пять, не меньше. Внизу среди валунов блестела вода: река ещё не успела пересохнуть к лету и шустро бежала к морю.

— Ждите меня здесь, — бросил он кучеру.

Клим нашёл тропинку и спустился в русло. Внизу царили сырость и прохлада. Он внимательно осмотрел камни, затем поднял голову, представляя траекторию падения. «Если женщина упала сама, — рассуждал дипломат, — тело лежало бы ближе к опоре. Если её толкнули — инерция отбросила бы её дальше. Только это всё предположения, которые не могут помочь узнать правду. Одно дело оказаться на месте происшествия сразу и другое — через несколько месяцев».

Поднявшись обратно, он скомандовал:

— Теперь в деревню, где жила вдова из деревни, прыгнувшая вниз, Ассанта Моретти. Знаете дорогу?

— Да, месье. Это недалеко.

Навстречу двигался громоздкий омнибус. Две усталые лошади с трудом тащили массивный экипаж, битком набитый пассажирами.

— Откуда едут эти люди? — кивнув на проезжающих, поинтересовался Ардашев у кучера.

— Из Болье, месье. Мы туда и направляемся. Многие местные работают в Ницце и вынуждены каждый день трястись туда-обратно. Линию-то недавно открыли, почитай, всего три месяца назад. Раньше беднякам пешком через гору топать приходилось — добрых полтора часа ходу! Да и сейчас не всякому билет по карману. А уж нанять фиакр для простого люда и вовсе недостижимая роскошь.

Минут через десять открылась панорама северных гор. Благодаря необыкновенно чистому и прозрачному воздуху можно было хорошо различить не только вершины, но и самые отдалённые отлоги. В ослепительных лучах солнца они казались вырезанными из картона. По обочинам дороги в изобилии росли кактусы, мясистое алоэ и неведомые русскому глазу кустарники.

Впереди показалась Болье. Миновав строящиеся у моря нарядные виллы иностранцев, экипаж въехал в старую часть деревни, встретившую их тишиной и ленивым лаем собак. Узкие пыльные улочки карабкались в гору кривыми уступами, а каменные дома местных крестьян, приютившиеся на склонах, больше походили на лачуги. И только тёмные свечи кипарисов, росшие здесь повсюду, словно берёзы в России, напоминали о том, что это благодатный юг.

Климу было неведомо, что пройдёт каких-нибудь полвека и этот контраст исчезнет: каждый клочок здешней земли будет стоить астрономических сумм, потеснив лачуги сплошной стеной фешенебельных отелей, а вместо зимнего отдыха английских лордов в моду войдёт летний зной и праздные курортники будут спускаться к пляжам прямо из номеров на электрических лифтах.

Ардашев велел кучеру подождать у околицы, а сам, справившись у прохожей крестьянки, отыскал нужный дом — покосившуюся, сложенную из камней хибару с облупившимися зелёными ставнями. На его стук дверь приоткрылась, и показалось измождённое, изрезанное глубокими морщинами лицо пожилой женщины в чёрном платке. Поверх простого платья был надет фартук. Её глаза смотрели настороженно и недобро.

— Чего вам? — буркнула она.

— Добрый день, мадам. Вы — мать Ассанты Моретти?

Женщина прищурилась, оглядывая дорогую одежду незваного гостя.

— Ну я. А вы кто такой? Из полиции, что ли? Опять пришли душу травить?

— Нет, мадам, я не из полиции, — спокойно ответил Клим, приподняв шляпу.

Старуха вдруг вскипела. Её лицо перекосило от гнева, и она попыталась захлопнуть дверь, но Ардашев успел подставить носок ботинка.

— А, так вы из этих! Из писак газетных! — закричала она, брызгая слюной. — Проваливайте! Мало вы грязи вылили на мою девочку? Мало вам того, что на весь свет её опозорили, самоубийцей ославили? Убирайтесь к дьяволу! Вон!

— Постойте! — твёрдо, но спокойно произнёс Ардашев. — Я тоже считаю, что это гнусная ложь.

Хозяйка замерла. Её рука, толкавшая дверь, ослабла. Она недоверчиво уставилась на Клима.

— Что вы сказали?

— Я имел в виду, что не верю ни единому слову тех репортёров, — глядя ей прямо в глаза, проговорил Ардашев, — потому что ваша дочь не могла покончить с собой из-за ссоры. И я здесь не для того, чтобы сочинять пасквили, а чтобы узнать правду.

Женщина отступила назад и чуть шире открыла дверь. Она всё ещё смотрела на него с подозрением, но гнев теперь сменился растерянностью.

— Правду… — повторила она. — А зачем вам это? Вы чужой человек, месье. Какая вам корысть ворошить прошлое? Мою Ассанту уже не вернёшь.

— Да, не вернёшь, — согласился Клим. — Но самоубийство — тяжкий грех. Газеты запятнали память вашей дочери, утверждая, что она отвергла дар Божий — жизнь. Если же её убили…

— Убили? — женщина схватилась за косяк, чтобы не упасть.

— Если её лишили жизни, — с нажимом продолжил Ардашев, — то где-то по земле ходит человек, сотворивший это зло. И он может снова это сделать. Я хочу найти преступника… ради памяти Ассанты. Люди не должны думать, что она сотворила над собой грех.

Мать несколько секунд молчала, комкая в узловатых пальцах край фартука. В уголках её глаз блеснули слёзы.

— Заходите, месье, — наконец тихо промолвила она, отступая в полумрак коридора. — Негоже на пороге о таком толковать.

Внутри царила бедность, пахло сушёными прошлогодними травами и варёной бараниной. Когда они сели за грубый деревянный стол, женщина вытерла лицо платком и продолжила говорить уже спокойнее, словно сбросила тяжёлый камень с души:

— Вы правы, месье. Не могла она… Не было никакой ссоры в тот день! Да, я ворчала на неё из-за того пастуха, скрывать не стану. Он гол как сокол. Ой эу! Мондиан![17] Не нужен он ей. Вон у нас в деревне вдова живёт — старуха Луиза Монти. Муж давным-давно помер, она одна всю жизнь, но сына воспитала… Но Ассанта… Она не собиралась умирать. Утром она смеялась, пела! Набрала в саду полную корзину апельсинов и пошла в Ниццу, на рынок. Разве человек, решивший покончить с собой, так поступит? Она хотела купить себе новую шаль на вырученные деньги. А ведь самоубийцы не думают о нарядах.

— Как выглядела ваша дочь?

— Красавица, — старуха тяжело вздохнула и кивнула на стену, где висело маленькое фото. — Волосы чёрные, густые… После смерти мужа начала только-только оживать, и вот…

— Спасибо. Вы очень мне помогли.

— Найдите его, сударь, — прошептала она на прощание, когда Клим уже выходил за порог. — Отыщите ирода, сгубившего мою девочку. Бог вам в помощь!

Вернувшись в Ниццу, Ардашев направил экипаж на улицу Сен-Франсуа-де-Поль. Здесь, в доме номер семь, произошла третья трагедия. Клим надеялся на разговор с соседями. Так, собственно, и вышло. Он постучал в дверь на той же лестничной площадке, где находилась квартира погибшей.

К нему вышла словоохотливая толстушка. Ардашев вежливо приподнял шляпу и произнёс:

— Простите за беспокойство, мадам. Я хотел бы поговорить о покойной госпоже Карбоне. Говорят, с ней случилась ужасная история?

— О, месье, настоящий кошмар! — зашептала она, оглядываясь. — Виттория — вдова, тихая и смирная. Очень видная брюнетка, хоть и за сорок. Жила одна.

— Вы не приметили ничего странного перед её смертью?

— Как же не заметить? В тот день к ней пришёл покупатель — настройщик пианино. Я как раз выходила за молоком. И его мельком увидела.

— Настройщик? — удивился Клим. — У мадам Карбоне было пианино?

— Да, старое. Она собиралась его продать. Даже объявление давала в газету. Но странно другое: я вернулась через час и обнаружила, что дверь у неё немного приоткрылась, видимо, от сквозняка. Окрикнула её — тишина. Заглянула — нет никого. Прошла по коридору, а она там… в петле. — Женщина перекрестилась. — А настройщика того и след простыл. Больше его никто не видел. Что же это, она повесилась сразу, как он ушёл?

— Вы говорили об этом полиции?

— Сразу же сообщила! Только они меня слушать не стали.

— А как он выглядел, помните?

— Ваших лет и усы почти такие же. А вот глаз не разглядела. Он их прятал.

— Благодарю, мадам.

— Да не за что!

— Всего доброго! — бросил Клим и побежал вниз по ступенькам.

— И вам! — донеслось ему вслед.

Четвёртым пунктом в скорбном списке значился крутой каменный спуск, соединяющий верхний променад с нижним ярусом набережной. Эта широкая аллея, обсаженная пальмами, возвышалась над морем на добрый десяток метров и была главным местом для светских гуляний. Именно здесь, у подножия лестницы, ведущей к воде, нашли тело Клэр Валуа.

Ардашев отпустил извозчика и замер на верхней площадке, любуясь красотой предзакатного солнца. Его лучи били прямо в лицо, заставляя щуриться. От этого казалось, что лестница ведёт в какой-то иной, сияющий мир.

Сооружение выглядело надёжным и безопасным. Клим внимательно осмотрел ступени — их оказалось ровно двадцать четыре. Две дюжины выщербленных временем гранитных плит вели к самой кромке прибоя. Этот монументальный марш был широким, ограждённым массивными каменными перилами. Случайно оступиться здесь представлялось делом мудрёным.

«Если человек спотыкается, он летит вперёд, инстинктивно выставляя руки, — рассуждал дипломат, глядя на стёртые подошвами камни. — Тогда неизбежны переломы запястий, ссадины на ладонях и коленях. Но в газете написали, что смерть наступила в результате падения и травмы затылка. Вывод напрашивался сам собой: мадам Валуа падала спиной. Такое происходит лишь в двух случаях: при глубоком обмороке или же… если кто-то сильный, стоявший на верхней площадке, резко толкнул несчастную в грудь».

Закончив осмотр, Ардашев решил не брать экипаж и направился в гостиницу пешком, чтобы привести мысли в порядок.

Вечерняя Ницца казалась ожившей иллюстрацией к бульварному курортному роману. На оживлённой рю де Франс чинно фланировала нарядная публика: дамы, шурша пышными юбками из дорогой тафты, переливчатого муара и плотного фая, прогуливались под руку с кавалерами. Мимо, звеня колокольчиком, проплыла конка. Зеркальные витрины магазинов готовились вспыхнуть газовыми рожками, маня прохожих блеском бриллиантов и золота. Этот праздный, беспечный мир курортного бомонда Ардашев не замечал, погрузившись в глубокие и тягостные размышления.

Войдя в отель, он расположился на террасе. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в багряные тона. Клим раскрыл блокнот и выписал в столбик имена погибших: «Моника Коста. Ассанта Моретти. Виттория Карбоне. Клэр Валуа. Паулина фон Штайнер».

Он закурил «Скобелевскую». Картина складывалась зловещая.

«Итак, что же получается?» — прошептал он себе под нос, выпуская струйку дыма. Мысли текли одна за другой, выстраиваясь в чёткую логическую цепь. «Во-первых, всем погибшим, кроме первой, было около сорока или чуть больше. Во-вторых, все пятеро — брюнетки. В-третьих, четыре дамы были вдовами и только Моника, сбитая каретой, — девица. В-четвёртых, во всех случаях незримо присутствовал мужчина. Сначала — путник, повстречавший кучера. Затем — тот, кто столкнул Ассанту с моста, потом — настройщик, похожий на меня. Следом — некто, окликнувший Клэр и толкнувший её в грудь. И, наконец, убийца баронессы, напоминающий пианиста, игравшего на балу у княгини Юрьевской. При этом преступник ограбил только Паулину фон Штайнер. Это объяснимо: у остальных и брать-то было нечего… Может, тогда Моника — случайная жертва обстоятельств и её надобно вычеркнуть из списка? Однако меня смущают слова кучера о том незнакомце на дороге… А почему бы не предположить, что злодей зачем-то добил сбитую экипажем девушку?..»

Его размышления прервал знакомый голос:

— Месье Ардашев! Вы исчезаете и появляетесь как призрак.

Клим поднял голову. Аделин Морель в тёмно-синем платье и шляпке с вуалью выглядела безупречно.

— Добрый вечер, мадам. — Клим поднялся, убирая блокнот в карман.

— Куда вы запропастились на целый день? — картинно надула губки француженка. — Я искала вас за обедом.

— Наслаждался красотами Ривьеры. Гулял.

— Гуляли? В одиночестве? Фи, как это скучно! — Она кокетливо погрозила ему пальчиком. — Чтобы искупить вину, вы обязаны составить мне компанию прямо сейчас. Я требую прогулки, и отказы не принимаются!

Ардашев, понимая, что спорить бесполезно, предложил даме руку. Они неспешно двинулись по набережной, но вскоре мадам Морель пожелала присесть за столик уличного кафе. Клим заказал кофе и пирожные.

— Многие предпочитают морские прогулки в Канны или Монте-Карло. Конечно, поездом быстрее, но на паровом катере куда романтичнее, — рассуждала спутница.

— Почему бы и нет? Я люблю море.

— Я рада, что вы со мной согласны…

— Знаете, я ведь мог добраться морем в Марсель из Одессы. Но у меня не было столько времени.

— Одесса — это русский город?

— Да, это порт на Чёрном море.

— Я никогда не была в России.

— Там сейчас холодно. И по улицам ездят не в каретах, а в санях.

— Неужели?

— Да, а в Петербурге и Неву на санях в марте переезжают.

— Господи, как же вы там живёте? Всё время водку пьёте, чтобы не замёрзнуть?

— Нет, — улыбнулся Клим. — Водку в России пьют для аппетита. В моём кругу поднимать больше двух рюмок за обедом — моветон.

Едва они покончили с десертом, как мадам Морель заметила знакомую пару.

— О, посмотрите! — воскликнула она, помахав рукой. — Профессор Ленц и его дочь!

Альберт Карлович расплылся в счастливой улыбке и устремился к их столику, увлекая за собой Веронику.

— Какой приятный сюрприз! — профессор галантно поклонился Аделин. — Позволите присоединиться?

— Разумеется! — просияла мадам Морель.

Ардашев тут же подозвал официанта.

— Что желают господа? Чай, кофе, шоколад?

Вероника поправила шаль на плечах и сделала выбор:

— Я бы не отказалась от чашки горячего шоколада по-венски, с густыми сливками.

— Прекрасный выбор, — кивнул Клим и перевёл взгляд на её отца. — А вам, Альберт Карлович?

— А мне, голубчик, чёрного мокко без сахара, чтобы прояснить ум, — ответил профессор, протирая запотевшее пенсне. — И, пожалуй, мильфей.

Заказ не пришлось долго ждать. Перед Вероникой возникла изящная фарфоровая чашка с ароматным дымком и высокая горка взбитых сливок, присыпанная тёртым орехом. Профессору подали дымящийся кофейник и воздушное пирожное с нежнейшим кремом, слегка припорошенное сахарной пудрой. За столом потекла ленивая и непринуждённая беседа, знакомая каждому отдыхающему.

Некоторое время слышался лишь звон ложечек о фарфор и тихий смех Аделин, слушающей разглагольствования профессора о нравах местных жителей:

— Через этот город кто только не проходил: греки, римляне, галлы, испанцы, потом итальянцы, а теперь — французы. Ниссарам[18] присуща находчивость, ум, живое воображение, страсть поболтать и пошуметь. И в то же время — лень, безразличие к богатству, вспыльчивость, фанатичное отношение к своему городу… Ниссар любит развлечения больше, чем работу. У него если не семь пятниц на неделе, то уж точно семь воскресений. Любой служащий или ремесленник оканчивает работу в субботу в полдень и принимается за неё лишь во вторник.

— А как же понедельник? — с улыбкой вопросила мадам Морель.

— О! Этот день у них — Святой понедельник, или, как говорят французы, Ла Сен-Ленди.

— Это как?

— Жалованье тут платят по субботам. Получив деньги, ниссары гуляют два дня, а в понедельник либо страдают от похмелья, либо продолжают веселье. Поэтому их называют почитателями Святого понедельника.

— И не увольняют? — продолжала удивляться Аделин.

— Нет! Здесь к этому относятся снисходительно.

— Местные жители по своему темпераменту и привычкам больше итальянцы, чем французы, — высказалась Вероника.

— Это и понятно, — ответил Ардашев. — Ницца вошла в состав Франции совсем недавно — в 1860 году. До этого город принадлежал Сардинскому королевству. Император Наполеон III получил графство Ницца и Савойю в награду за военную помощь королю Виктору Эммануилу II в деле объединения Италии. Присоединение закрепили плебисцитом.

— Интересно, а каково население этого города? — осведомилась мадам Морель.

— Газеты пишут, что в Ницце проживает девяносто тысяч человек. Зимой добавляется ещё двадцать пять тысяч отдыхающих, включая слуг, — пояснил Клим.

— А вы заметили, что после пушечного выстрела с Замковой горы ровно в полдень вся жизнь в городе останавливается? — хитро улыбаясь, продолжил вещать профессор. — Письмоводитель не закончит написанной строки, каменщик не положит поднятый на стену камень, и лавочник закроет лавку, потому что выстрел возвестил — обед! Пора доставать из торбы кусок сыра и фляжку с вином, а работа, как говорят здесь, не медведь, не убежит. Но ниссаров понять можно — они встают с восходом солнца и к двенадцати уже успевают проголодаться.

Неожиданно Альберт Карлович смолк. Он извлёк из жилетного кармана массивную золотую луковицу часов и, откинув крышку, изменился в лице.

— Боже правый! — воскликнул он, едва не опрокинув пустую чашку. — Друзья мои, как ни приятна наша встреча, но мы рискуем совершить ужасную бестактность!

— Что случилось, папенька? — испуганно спросила Вероника, откладывая накрахмаленную салфетку.

— Журфикс княгини Юрьевской! — профессор сокрушённо покачал головой. — Он начинается ровно в семь, а стрелки неумолимы. Нам ещё нужно добраться до гостиницы и привести себя в порядок. Мы опаздываем!

— О боже! — всплеснула руками Аделин. — Я совсем забыла об этом!

— Совершенно верно, — подтвердил Ардашев, подавая знак официанту, что пора принести счёт.

— Тогда давайте условимся, — предложил Альберт Карлович, поднимаясь. — Встречаемся в холле гостиницы без четверти семь. Экипажи всегда стоят неподалёку. Думаю, нам будет достаточно одного четырёхместного ландо.

— Договорились, — кивнул Клим, ловя взгляд Вероники. — Без четверти семь.

Они покинули кафе и поспешили в «Сюисс», чтобы подготовиться к главному светскому событию недели, даже не подозревая, что принесёт им этот вечер.