Утро следующего дня выдалось пасмурным. Низкое свинцовое небо плотно укрыло Ниццу, нависнув над черепичными крышами и обещая скорый дождь. В воздухе разлилась та необычайная свежесть, какая бывает перед ливнем или грозой. Однако сырость, висевшая над побережьем, пробралась и в номера отелей, и потому постояльцы высыпали на Английскую набережную как горох на блюдо.

Прихватив трость, Клим покинул гостиницу и зашагал вниз по улице. Ему требовалось привести мысли в порядок, а лучше всего это удавалось во время одиноких прогулок. Он надеялся отыскать ту самую нить, за которую стоит лишь слегка потянуть — и клубок этого сложного дела наконец размотается.

Дипломат миновал несколько кварталов, погружённый в размышления, пока его внимание не привлекло оживление возле одной из тумб Морриса. Там, несмотря на ранний час, уже столпилось несколько зевак. Они что-то возбуждённо обсуждали, тыкая пальцами в плакат, вчера прилепленный муниципальным расклейщиком.

С большого листа дешёвой желтоватой бумаги на окружающих взирало знакомое лицо — холёное, с правильным греческим носом, холодным взглядом и тонкими, лихо закрученными кверху усиками. Перед ним красовался отпечаток того самого портрета, мастерски набросанного углём в кабинете инспектора под диктовку Ардашева. «Бертран слишком торопится, — рассуждал дипломат. — Он выложил на стол все карты, и теперь душегубу совершенно ясно, что известно полиции».

Клим резко поднял трость, останавливая проезжавший мимо свободный фиакр.

— В Центральный комиссариат! — велел он вознице, запрыгивая на подножку.

Дорога не заняла много времени, и, расплатившись с извозчиком, Клим вошёл в здание. Дежурный внял просьбе посетителя и удалился за инспектором, и тот вскоре появился.

— А я думал, вы заглянете ко мне ещё вчера! — протягивая руку, проговорил сыщик. — Хорошо, что пришли. Нам есть о чём поговорить. Прошу ко мне.

В полицейских коридорах царила суета обычная для подобных учреждений: хлопали двери комнат, агенты носились взад и вперёд с кипами бумаг, откуда-то доносилась приглушённая ругань задержанных.

В уже знакомом Ардашеву кабинете всё осталось по-прежнему. В массивной пепельнице тлела забытая сигарета. Инспектор замял её и тут же чиркнул спичкой, прикуривая новую. Усевшись за стол, он указал Ардашеву на соседнее место и проговорил:

— Плакаты видели? Весь город уже знает его лицо! Мы обложили его как волка флажками. Горничная мадам Нуари слышала ссору хозяйки и Бюжо, требовавшего деньги! Этот мерзавец, этот Жан… Считайте, он в моих руках. Возьмём убийцу со дня на день. Я уже и Париж уведомил.

Клим сел на предложенный стул и поставил трость между колен.

— Искренне рад за вас, месье Бертран, — произнёс он, улыбаясь. — Ваша энергия достойна восхищения. Но позвольте узнать, вы уверены, что Жан Бюжо — это именно тот маниак, убивший всех остальных женщин? Или он виновен только в последнем случае?

Бертран махнул рукой, точно отгоняя назойливую пчелу, и, откинувшись на спинку стула, вымолвил:

— А какая разница? Он прикончил мадам Нуари — это факт. Почерк тот же. Задушена, ограблена. В отношении Аделин Морель тоже сомнений нет. Вполне вероятна и его вина в гибели баронессы фон Штайнер. — Сыщик задумчиво выпустил в потолок струю дыма и добавил: — А вот что касается трёх предыдущих преступлений: на мосту Маньян, на лестнице у набережной и в квартире на Сен-Франсуа-де-Поль — большой вопрос. Нельзя исключать, что тут действовал совсем другой супостат. Но ничего. Поймаем. Допросим. Выясним. В любом случае его ждёт гильотина.

— И всё же хотелось бы взглянуть на факты чуть пристальнее. Могу ли я ознакомиться с протоколом осмотра места происшествия? И, если позволите, с фотографиями трупа?

Инспектор кивнул и, раздавив сигарету в пепельнице, сказал:

— Вы, русские, удивительные люди. Всегда ищете чёрную кошку в тёмной комнате, даже когда там горит лампа. — Он порылся в бумагах, выудил серую папку и передал её Климу. — Читайте, если вам угодно. Там всё очевидно.

Ардашев принялся изучать документы. Его взгляд, цепкий и внимательный, побежал по строчкам сухого полицейского протокола, а затем перешёл к фотографиям. Их зернистость говорила о съёмке при свете магния. Тело несчастной мадам Нуари лежало на ковре. Пеньюар задрался, обнажив колено. «Вероятно, она собиралась отойти ко сну, — рассудил Клим, — а тут появился любовник». Он отложил снимки и поднял глаза на инспектора.

— Месье Бертран, а обнаружили ли на месте преступления визитную карточку маниака? Бабочку мёртвая голова?

— Разумеется! — фыркнул Бертран. — Этот психопат верен себе.

— И где же она? — тихо спросил Клим. — Я не вижу её на снимках.

— О, это отдельная история, — сыщик выдвинул ящик стола и извлёк оттуда плотный бумажный конверт. — На этот раз он превзошёл сам себя. Обычно он оставлял взрослых бабочек. Но здесь…

Он вытряхнул содержимое конверта на зелёное сукно. Взору предстала совсем не бабочка. Перед ними лежал крупный, тёмно-бурый, блестящий предмет, напоминающий сигару или веретено.

— Это что? — Ардашев склонился над столешницей.

— Куколка, — брезгливо поморщился Бертран. — Она лежала прямо на трупе, на левом плече.

Клим осторожно, кончиком карандаша, коснулся бурого тела. В тот же миг предмет дёрнулся. Острый хвостовой сегмент насекомого резко изогнулся, ударив по материи сухим щелчком.

— Она жива, — констатировал Ардашев, поднимая взгляд на инспектора. — Видите? Она реагирует на прикосновение.

— Ещё как жива, чёрт бы её побрал! — выругался Бертран. — Мерзость.

Ардашев отложил карандаш.

— Скажите, инспектор, какой конкретно гипотезы вы всё-таки придерживаетесь? Жан — это тот самый маниак, убивший всех женщин, начиная с прошлого года? Или же он прикончил только мадам Нуари, присовокупив отсутствующий в описи чулок и эту улику, дабы создать видимость, что это преступление — дело рук одного и того же злодея? Чтобы пустить полицию по ложному следу?

Бертран замер. Вопрос явно застал его врасплох. Он начал нервничать, дёргать себя за ус — у него не нашлось ответа.

— Этот Бюжо и есть убийца! — выговорил он, но уже без прежней уверенности. — Почерк один! Вы разве этого не видите?

— И всё же живая куколка выбивается из ряда, — спокойно продолжал Клим. — Раньше находили имаго — взрослых бабочек бражника мёртвая голова. А теперь — живой организм, готовый к метаморфозе. Да и мёртвая голова ли это?

— Пока я не знаю. Да это и не суть важно!

Инспектор раздражённо сунул куколку в конверт и убрал в стол.

— Представьте: некто хочет устранить мадам Нуари. По личным мотивам, ради денег, из ревности — не важно. Но он знает, что в округе орудует патологический душегуб. Что делает умный преступник? Он совершает преступление, а затем присоединяет к нему детали, известные из газет. Душит жертву чулком. Подбрасывает бабочку. И вуаля — полиция ищет неуловимого безумца, а настоящий душегуб спокойно пьёт кофе на бульваре.

Лицо Бертрана пошло красными пятнами. Он повёл шеей, будто воротник стал ему тесен.

— Что за чепуха! — выкрикнул он, но в его голосе не чувствовалось прежней уверенности. — Зачем так усложнять? Чулок есть? Есть! Насекомое есть? Есть! Это Жан, и точка! Не морочьте мне голову вашими петербургскими фантазиями! У меня нет времени на философские рассуждения!

— И всё же деталь с подвижной куколкой выбивается из общего ряда, не находите? — безжалостно продолжал Клим. — Прежде попадались настоящие бабочки. А теперь — куколка. Смена почерка? Или ошибка подражателя, не нашедшего взрослого бражника и отыскавшего лишь то, что попалось под руку? Он отыскал её в какой-нибудь тёплой пещере и подбросил. Разве их мало на побережье?

Бертран молчал. Он тяжело дышал, и казалось, в его черепной коробке со скрипом ворочаются шестерёнки, пытаясь переварить услышанное. Ответа у него не было. И это бесило полицейского больше всего.

— Послушайте, Ардашев, — прорычал он сквозь зубы. — Я уважаю вас, но не смейте учить меня вести дознание!

— Ни в коем случае, — примирительно поднял руки Клим. — Я лишь озвучил собственные сомнения.

— Можете считать, что я принял их к сведению.

— Вот и отлично. У меня есть к вам одна просьба.

— Говорите.

— Хотелось бы получить ваше разрешение на посещение морга и осмотр останков мадам Нуари.

Лицо инспектора просветлело от мысли, что этот самоуверенный тип закончит наконец задавать неудобные вопросы.

— В морг? — переспросил он. — Хотите любоваться трупом? Да пожалуйста! Сколько угодно! — Он вырвал листок из блокнота и, скребя пером, набросал несколько строк. — Вот! — он протянул записку Климу. — Доступ к телу открыт.

Ардашев вежливо поклонился, принимая своеобразный пропуск.

— Благодарю вас, инспектор. И ещё одна просьба. Я бы хотел показать эту находку специалисту. Господин Дейер из Музея естествознания сможет точно определить, принадлежит ли она к виду мёртвая голова или нет. Позволите взять образец? Верну через час.

— Нет. Это улика, притом ещё и живая. Но ваше предложение верное. Я прикажу доставить старика прямо сейчас. Если хотите, можете подождать здесь, в кабинете. Я велю подать нам кофе. Согласны?

— С радостью приму приглашение. Вы очень любезны.

— Не стоит, месье Ардашев. Я помню, как много вы сделали в прошлом году, помогая мне на первой международной автогонке в Париже. А кроме того, не исключено, что этот безумный музейщик причастен к убийствам. Если не ко всем, то в последнем вполне мог оказаться соучастником. Иначе откуда у преступника взялась эта гадость?

— Резонно, — согласился Клим.

— Вот и я о том, — довольно бросил сыщик и вышел из помещения.

Бертран отсутствовал недолго. Вскоре дверь распахнулась, он вернулся, а следом бодро прошагал молодой полицейский, неся поднос с двумя чашками горячего кофе. В комнате стояла прохлада: основательные русские печи в домах Ниццы не ставили, обходясь каминами и переносными чугунными печками, да и то лишь зимой, когда температура опускалась до десяти градусов тепла.

— Прошу, месье Ардашев. — Бертран жестом указал на чашку. — В этом заведении этот бодрящий напиток — единственное, что помогает сохранять ясность ума в чиновничьем хаосе.

Они оба закурили, не подумав открыть форточку.

— Мои люди уже работают, — заговорил Бертран, прихлёбывая кофе. — Жан, скорее всего, рванул в Париж. Это логично: затеряться в большом городе проще всего. Сейчас Сюрте прочёсывает там каждый второразрядный отель. Пока результатов нет, но это вопрос времени. Уверен, этого ловеласа вот-вот возьмут. Он ведь не профессиональный преступник, а обычный авантюрист, запаниковавший и бросившийся в бега. Настоящий рецидивист, волк с опытом, залёг бы на дно в портовых трущобах, выжидая, пока шумиха уляжется. А этот выдаст себя сам.

В дверь робко постучали.

— Да! — крикнул Бертран.

Полицейский ввёл Дейера. Старый энтомолог выглядел несколько растерянным. Едва переступив порог, он болезненно поморщился и прикрыл нос платком, наткнувшись на плотную дымовую завесу, в которой буквально плавали Ардашев и хозяин кабинета.

— Господа, помилуйте, — проскрипел старик. — Дышать совершенно нечем.

Бертран, не обращая внимания на его недовольство, кивнул подчинённому, чтобы тот оставил их, и жестом пригласил Дейера подойти ближе.

— Оставьте жалобы, профессор. У нас дело государственной важности. — Полицейский вновь вытряхнул бурую личинку на зелёное сукно. — Взгляните-ка на это.

Глаза музейщика мгновенно засияли. Вся его немощь куда-то исчезла. Он подался вперёд, почти касаясь носом столешницы, и извлёк из кармана сюртука складное увеличительное стекло.

— О-о! Какая прелесть, — прошептал он, осматривая находку с разных сторон. — Взгляните на эти сегменты! Какая сохранность! Хвалю того, кто изъял её так бережно. Видите этот восковой блеск? Она в идеальном состоянии. — Но тут же он снова недовольно взглянул на курящих мужчин. — Заклинаю вас, господа, уберите эту гадость! Табачный дым — яд для этого дивного создания. Метаболизм существа сейчас на пике, оно дышит через крошечные дыхальца и вы его просто губите!

Бертран нехотя затушил окурок. Клим последовал его примеру.

— Ближе к делу, месье Дейер, — буркнул инспектор. — Что это за вид? Это та самая мёртвая голова?

— Безусловно, — кивнул старик, не отрывая взгляда от находки. — Acherontia atropos. Видите характерный размер и форму хвостового отростка? Это она. Самая крупная бабочка Европы.

Словно в подтверждение его слов, особь на столе внезапно зашевелилась. Её хвостовая часть начала медленно, ритмично изгибаться, издавая едва слышный звук. Это выглядело жутковато — будто в неподвижном на вид коконе пробуждалось нечто чуждое.

— Шевелится. — Бертран невольно отодвинулся. — Скажите, профессор, а где вы находились в день гибели мадам Нуари?

Учёный медленно выпрямился и смерил сыщика холодным, уничижительным взглядом.

— А когда именно произошло это прискорбное событие, месье? — спокойно спросил он. — Я не читаю криминальную хронику в утренних газетах, я занят наукой, поэтому ответить на ваш вопрос, где я находился, не смогу, пока вы не уточните время.

Бертран стиснул зубы. Трюк с неожиданным вопросом не сработал.

— Третьего дня, — процедил он. — Время — около полуночи. Или чуть ранее.

— В этот час я всегда дома, — бесстрастно ответил энтомолог. — Я читаю перед сном. Это давняя привычка, помогающая отвлечься от дневных забот.

— И кто может это подтвердить? — сыщик подался вперёд, буравя старика взглядом.

Учёный лишь пожал худыми плечами.

— Никто. Я живу один. Мои книги — единственные свидетели. Но разве чтение считается преступлением в республиканской Франции?

Полицейский раздражённо выдохнул и махнул рукой в сторону двери.

— Ступайте. Пока свободны. Но знайте, профессор, гулять на воле вам осталось недолго, если выяснится хоть малейшая связь между вашим музеем и этими насекомыми на трупах.

Музейщик промолчал. Он лишь бросил последний тоскливый взгляд на оставленную находку, вежливо поклонился и, шаркая ногами, вышел из кабинета.

Ардашев всё это время хранил молчание, внимательно наблюдая за реакцией обоих. В его мыслях уже складывалась иная картина: живая личинка играла в ней роль куда более значимую, чем просто улика.

Когда за стариком закрылась дверь, Клим поднялся со стула и взял котелок.

— Что ж, месье Бертран, благодарю за кофе. Мне пора.

— Куда теперь? — бросил инспектор, снова потянувшись за пачкой «Капораля».

— В морг. Нужно проверить одну догадку, прежде чем эта куколка превратится в бабочку.

Не дожидаясь возражений, он покинул помещение и направился к выходу, мерно постукивая тростью по гулким плитам коридора. Впереди его ждал анатомический театр Ниццы — место, где мёртвые иногда говорят больше, чем живые.