Несколько недель спустя, в начале марта 1962 года, мы поехали в сторону виллы де Паж, расположенной по адресу: авеню Горация-Верне, 40, Ле-Везине. Я хотела поехать с дочерью, и мы взяли с собой, что, возможно, было не лучшей идеей, Жана-Кристофа, который дремал на коленях у матери.

В окно я наблюдаю за проплывающими мимо богатыми пригородами с их величественными особняками и густыми лесами. И как никогда прежде, я сомневаюсь в правильности нашего решения. Как мы могли снова позволить Жан-Клоду убедить нас? Он, должно быть, обладает каким-то неповторимым обаянием и харизмой.

В действительности, у него есть мощный, непреодолимый союзник: глубоко укоренившаяся в каждом из нас надежда на то, что в конце концов всё встанет на свои места. За этой надеждой стоит непогрешимая власть, обладающая подавляющей силой: общественный порядок. Мы хотим любой ценой, чтобы наше существование соответствовало этой модели — своего рода буржуазной утопии успешного брака.

Могу сказать по собственному опыту: я первая жертва. Годами мне следовало уйти от мужа. Вместо этого я родила троих детей и цеплялась за него. За что? Вот в чем вопрос. Почти тридцать лет я терпела злого, озлобленного мужа, его оскорбления, угрозы, подлые методы. И все это во имя чего? Ради имиджа, ради условностей.

Всю свою жизнь в моей семье я видела несчастных женщин, которые не могли уйти от своих мужей, а когда наконец уходили, то возвращались домой лишь через несколько дней с маленькими чемоданами. Почему такая неизбежность? Почему такая невозможность вырваться из-под гнета? Ответ всегда один и тот же: социальные условности. Непреклонная тирания внешнего вида. Раньше нас судил Бог. Сегодня — соседи.

Мы приезжаем. Пустая стена, пышный плющ, шелест верхушек деревьев. Место захватывающе красиво — во всяком случае, оно кажется… роскошным. Сдерживая рыдания, с изможденным лицом, Мишель доверяет мне Жан-Кристофа после поцелуя. Я чувствую, что она совершенно отстранена; ее руки двигаются, ноги распрямляются, но ее разум… как будто мы потеряли его по дороге.

Стоя у машины, мы подбадриваем друг друга, обещаем переписываться и говорим себе, что эти несколько недель пролетят быстро – на самом деле у Мишель нет обратного билета. Никто не знает, как долго она пробудет здесь.

С ребенком на руках я наблюдаю, как она уходит, держа в руке чемодан. Ее походка неустойчива. Балетки волочатся по гравию. Она исчезает. Наконец, охваченная предчувствием, я подхожу к зданию. В этот момент кровь отхлынула от моего лица. Все окна зарешечены, двери заперты. Мишель добровольно уходит в роддом.