В ожидании Ульяны и сессионных музыкантов из… откуда-то я и в самом деле занялся прототипом, кое-что требовало доработки, очевидность которой возникла ещё на полигоне при первой проверке. Для начала, убрал жёсткое соединение затворной рамы с толкающими зубчатыми рейками, чтобы при ручном взведении затвора не приходилось прокручивать весь механизм, да ещё и ствол тащить в заднюю позицию. А во-вторых, добавил рычаг, который за счёт большого передаточного отношения с не слишком большими усилиями поджимал и блокировал боевую пружину. Ну, и третье — защёлки, фиксирующие затвор в заднем положении, для осмотра и обслуживания оружия. Итог: за рукоятки перезарядки больше не нужно тянуть двумя руками, упираясь коленом в лафет, хоть мои гвардейцы и на это были согласны, а можно откатить буквально лёгким движением кисти. Нет, если гильзу в зарядной каморе разопрёт, то усилие понадобится хорошее, но то уже аварийная ситуация.

Но, опять же, не всё так запущено, как в мире деда: макр или даже два-три занимают намного меньше места, чем порох. Тем более, что над ним ещё и пустое место зачем-то оставляют часто. В результате гильза «здесь» получается намного короче, чем «там», дед постоянно обзывает их «обрубками». Так, в нашей «Кроне» гильза вдвое короче снаряда, и это при том, что снаряд на треть длины уходит в гильзу. И в диаметре наши лишь чуть-чуть больше снаряда, исключительно для удобства обтюрации. А если гильзу раздует — то усилие по извлечению пропорционально площади соприкосновения. Короче, нашу выдрать из казённика с три-четыре раза проще, чем тридцатимиллиметровую из мира деда. И магазин за счёт этого короче, и казённик, и ход затвора — а это всё экономит массу орудия. Ха, потому, помимо всего прочего и не восемьдесят кило «Крона-А»!

Ну, и всё для съёмного магазина: горловина, направляющие, защёлки, лепестки, которые нужно нажать для извлечения магазина. Всё почти как в винтовках, только размером сильно побольше. С этими доработками «Крона-А», как стали называть автоматическую версию, потяжелела до пятидесяти трёх килограммов «с хвостиком» пустая, снаряжённый магазин на восемь выстрелов добавлял ещё чуть больше четырёх с половиной, итого — почти пятьдесят восемь.

Старокомельский, глядя на полученное изделие, внезапно заметил:

— А ведь вы, Юрий Викентьевич, сейчас по сути выполнили все требования того давешнего конкурса на пехотное орудие, оно же траншейная пушка. По весу вписывается, по назначенным задачам — тоже всё выполняет, с лихвой.

— Не совсем, Иван Антонович. Во-первых, длина слишком велика, с такой в окопе не развернёшься. Во-вторых, нет щита, обеспечивающего противопульную защиту.

— Щиток есть на станке, формально требование выполнится. А что до длины… Если обрезать ствол вдвое, характеристики сильно пострадают?

— Хмм… Макр быстрее передаёт энергию снаряду, чем порох, в случае пороховой пушки укорачивание ствола вдвое было бы более болезненным. Но и у нас это даром не пройдёт: начальная скорость упадёт где-то шестисот-семисот метров в секунду, считать надо, чтобы точнее сказать. Соответственно настильность ухудшится, бронепробитие снизится. Короче говоря, прощай, «высокая баллистика». Ну, и кучность с точностью упадут сильно, особенно на расстояниях от полукилометра и дальше.

— Ага. То есть, получится как раз то, что пехота и хотела: начальная скорость — как у «полковушек», то есть, на принятом уровне, привычная баллистика. Что до точности — в задании упор делался на стрельбу на дистанциях до пятисот метров. Кстати, она же при таком обрезании полегчает?

— Да, килограммов восемь-десять сбросим.

— Вот! Если ещё картечный выстрел в комплект сделать — пехота такой обрез с руками оторвёт!

«По селу бегали пьяные евреи и пугали баб своими обрезами» — влез дед с очередной непонятностью. Причём судя по интонации, он долго терпел, но в итоге его «прорвало».

«Какие евреи⁈ При чём тут обрезы какие-то? И почему только баб⁈»

«Ай, долго объяснять, потом как-нибудь».

— «С руками оторвёт» — это, Иван Антонович, про того, кто попробует из нашей малышки с рук выстрелить. Если переделать наш трёхногий станок, что предназначен для стрельбы лёжа, хотя бы на стрельбу с колена — пушку с ним в сборе мало кто поднимет, шутка ли — тридцать два кило в плюс, и это без щитка, щиток ещё восемь. Не говоря уж о том, чтобы с ней по окопам бегать. А вдвоём носить — мягко говоря, тесновато будет в окопе.

— Ничего страшного, всё равно так, как это видели авторы конкурса в штабах, никто использовать не будет, для этого уже с успехом применяют переделанные крепостные ружья по предыдущему проекту. А для смены позиции и троих привлечь можно. Или колёсный станок, пусть он и тяжелее треноги, зато нести не надо.

— Ладно-ладно, я же вижу, куда вы клоните. Сделаю один укороченный экземпляр, пусть гвардейцы наши с ним побегают, поразвлекутся силовой гимнастикой на свежем воздухе. Может, на самом деле польза какая-нибудь выйдет.

* * *

Приехавшие в имение музыканты были под впечатлением от автобуса: герметичный металлический корпус, панорамные стёкла на резиновом уплотнителе, кондиционер — это вам не конка, в которой даже при напрочь выставленных из рам окнах летом порою душно бывает, а ещё почти всегда пыльно и периодически накатывает характерный запах от лошадей. Плюс въезд в полуподвал, по последней моде, причём видно, что это закладывалось сразу при строительстве дома. Но всё это ушло на задний план после знакомства с репетиционным залом.

— Ого! — воскликнул один из них. — Это нам описывали как «небольшой зал для семейных репетиций»⁈ Что же тогда у нас на базе?

— Похоже, ребята, мы репетировали в чулане.

— Зато это был чулан консерватории! Ну, судя по останкам инструментов в нём.

Музыканты, похоже, из одного ансамбля или, как минимум, неплохо знакомые между собой, рассмеялись, хоть у некоторых смех казался горьким.

— Отлично! Где репетировать — вижу. Но речь же шла и о записи пробных дисков. Куда поедем записывать?

— Никуда не поедем.

— Запись отменятся⁈ — музыканты зароптали, опасаясь уменьшения оплаты.

— Нет, не отменяется. Просто ехать никуда не нужно — студия в соседнем помещении.

На меня посмотрели со смесью зависти и недоумения, мол «вот бы нам» и «а здесь-то это зачем», в то время как жёны тихо хихикали, стараясь не привлекать к себе внимания. Да и я встречал музыкантов «в домашнем». Нет, конечно, не в халате, ни в коем случае, это уж совсем дурной тон, но в насквозь штатском льняном костюме — по погоде. И выглядел явно не слишком представительно, хоть «адамантовый» перстень главы рода и баронский перстень рядом статус мой показывали, не допуская излишней фамильярности.

— Студия? Дома⁈ — всё же не выдержал тот, кто выглядел лидером команды. — Ой, простите! Вяхирев, Игнат Петрович, шляхтич герба Вяхирь[1] Минской губернии.

— Барон Рысюхин, Юрий Викентьевич, — решил не тащить весь хвост из регалий я.

— Очень при… Простите, ваша милость, тот Рысюхин, который «Вальс-бостон»⁈

— Тот-тот! — подключилась Маша. — Другой пока слишком мелкий ещё, чтобы что-то писать.

— И не только «Вальс-Бостон», а ещё и «Надежда», и «Место наших встреч», и много чего ещё! — а это уже Ульяна.

— А эти две скромницы — авторы музыки почти ко всему этому и многому другому. Выпускницы Могилёвской художественной академии имени Тапирова по классу композиции и личные ученицы профессора Лебединского.

— А, ну, тогда всё понятно! У вас всё это вполне уместно.

— Подождите, а вы что же, не знали, куда едете⁈

— Ну, знакомые попросили помочь хорошим людям и просто красавицам записать кое-что из их домашних сочинений, мол, инструментов не хватает и тех, кто на них играет.

— И не страшно было ехать куда-то, невесть куда? А вдруг бы тут сектанты какие-то были?

Музыканты рассмеялись.

— А что с нас брать-то, если грабителям? И сектанты тоже — нас дюжина более-менее крепких парней, половина — дворяне, при оружии, неужели не отбились бы? Ну, и самое главное, мы же по рекомендации!

Начавшуюся после череды извинений и представлений репетицию чуть было не сорвал младший Рысюхин. Точнее, его зверюга, которая вошла в зал с таким видом, словно мы должны были её дождаться, но почему-то этого не сделали. Увидев входящую с деловым видом рысь музыканты изрядно струхнули, пришлось срочно вмешиваться:

— Спокойно, это не дикий зверь, это фамильяр одной любопытной и безответственной личности. — И, повернувшись ко входу позвал: — Роман Юрьевич, извольте войти!

Ну, а когда сын зашёл в зал, вызвав шепотки и улыбки приказал:

— Бери свою кошатину и идите в другое крыло, не мешайте работать. Я потом дам послушать, что получится.

Ромка надулся, а кто-то из музыкантов предложил:

— Может, пусть остаются? Посидят в уголке, послушают. Станет скучно — сами уйдут.

Вообще-то вмешательство в воспитание наследника — это полное безобразие, бабуля бы уже скандал устроила, но я сделал скидку на то, что натуры творческие, да и вопрос кажется бытовым, а не воспитательным.

— Эти двое? Тихонько⁈ Надо быть совершенно с ними незнакомым, чтобы предположить такое даже в шутку. А самое главное и печальное, что зверюга очень любит музыку, а больше всего обожает подпевать, при этом «исправляя» мелодию на свой вкус. Уж поверьте, с ней в одном зале репетировать получится только её песню. Без вариантов. Так что, — я опять обернулся к сыну, — эти двое — на выход. И в соседнее крыло, иначе она всё равно «петь» будет и слуг пугать.

После лёгкой суматохи вызванной сперва визитом, а потом и выдворением шерстяной меломанки (упиралась ещё, зараза, при этом жалобно мяукая) репетиция продолжилась. Музыканты довольно быстро нащупали мелодию, которая не очень сильно, но всё же отличалась от той, что я слушал в воспоминаниях деда. Аранжировка же отличалась очень сильно, фактически, это была пусть и похожая, но совсем другая песня на те же слова!

Репетицию прервали ещё раз, когда слуги пригласили всех на лёгкий перекус в стиле «фуршет», накрытый в главном холле: люди всё-таки с дороги, одним лимонадом тут не отделаешься, хоть и его уже по жаре выпито было немало. Фуршет — поскольку сильно кормить не собирался, чтобы не вызвать лень и расслабленность. Потом, по результатам работы, будет и ужин — в зависимости от этих самых результатов. Ну, и спиртного на столах не было, к явному разочарованию многих музыкантов. Опять же — нечего расслабляться раньше времени.

Буквально через три часа «минусовка» была уже достаточно готова, чтобы попробовать её записать. Но, как обычно — стоило включить аппаратуру, тут же те музыканты, которые только что всё хорошо играли тут же начали пороть редкостную дичь буквально на ровном месте. Известный, но от того не менее досадный эффект, которому подвержены в той или иной степени большинство исполнителей, даже тех, для кого это не в первый раз. Десяток запоротых дублей — и диск без слов записали, а потом, на всякий случай — ещё один и вернулись в главный зал, добавлять голос.

И тут уже я начал всё портить. Пришлось брать паузу и извиняться:

— Девочки в процессе оркестровки немного поменяли строй песни и темп, я в своём воображении успел привыкнуть к чуть-чуть другому варианту, приходится переучиваться. Так что пока что пусть дамы попробуют вдвоём, я попробую подстраиваться без микрофона, а там посмотрим.

Как ни удивительно, но мы всё сделали одним днём! Записали даже три варианта: мой дуэт с Машей, дуэт с Ульяной и, на кураже — на три голоса. Все три варианта понравились, так что решили снять по три копии с каждого варианта и отправить их все. Ну, а после записи музыкантов пригласили за стол, накрытый в банкетном зале. Вот там уже было и горячее, и спиртное. Покормить работников в конце дня вполне попадало в рамки принятых приличий, хотя в отношении именно музыкантов считалось не обязательным. Но уж точно никто не ожидал, что мы позовём за свой стол, это бы и удивило, и смутило наёмный персонал, так что мы пошли в малую гостиную, как обычно. Музыканты же восприняли кормёжку как своего рода премию, перепробовали всё спиртное, а уж когда поняли, что слуги не препятствуют попыткам забрать с собой недопитое и вовсе пришли в состояние полной удовлетворённости.

Когда я вышел проводить музыкантов, исполняя обязанность хозяина дома, а больше чтобы убедиться, что все загрузились в автобус и помнят, куда ехать, ко мне подошёл лидер банды, Вяхирев.

— Ваша милость! Должен признаться — песня просто великолепная! Такие бывают редко, уж поверьте. Скажите, могу я набраться наглости и попросить у вас возможность исполнять её, на ваших условиях?

— Увы. Песня написана специально для Императорского Осеннего бала.

— Значит, будем ждать её на благотворительной пластинке.

— Вы уверены, что она туда попадёт?

Вяхирев фыркнул, словно его тотемом был не Вяхирь, а Конь и закашлялся. Я думал, он чем-то подавился, но оказалось, что это смех такой. Слышавшие разговор музыканты тоже искренне заржали.

— Ваша милость! Если ЭТА песня не попадёт на диск, то, значит, его составляли глухие и тупые, причём и то, и другое одновременно. А поскольку предполагать подобное в данном случае — кощунство невероятное[2], то она там ТОЧНО будет!

На этой, довольно рискованной ноте я и дал шофёру команду отправляться. Причём автобус повезёт музыкантов прямо в Борисов, откуда их и кооптировали, и при необходимости развезёт музыкантов по домам. Правда, судя по наблюдаемой картине, они намерены продолжить застолье, причём ещё в автобусе и, скорее всего, в родном городе тоже. В Борисове механик-водитель заночует, командировочные он получил, и уже завтра вернётся обратно.

На следующий день отпраздновали день рождения Ромки. Четыре года парню, шутка ли! По одному на каждую лапу. Праздник был исключительно семейный, устраивать приёмы по поводу детских праздников не принято, только на совершеннолетие и в тот день, когда ребёнок получает родовой перстень — если это происходит раньше. А все прочие дни рождения отмечаются в кругу семьи, максимум — с приглашением некоторого количества близких друзей, как правило — не больше десятка. Тогда организуется отдельный детский стол, но нам до этого ещё лет шесть как минимум.

Тихий семейный праздник, который Мурыська пыталась превратить в балаган, но не преуспела в полной мере, позволил отвлечься от новостей с юга Империи, которые тревожили почему-то чем дальше, тем больше. А они на самом деле были тревожными, порой даже пугающими.

Так, стало известно, что у решившего противостоять Империи эмира войско от тринадцати до пятнадцати тысяч сабель, а не от трёх до четырёх с половиной. То есть — дивизия с усилением и вспомогательными частями, а не полк. При двадцати четырёх полевых орудиях, что хорошо сочетается с четырьмя полками в дивизии, и таком же количестве картечниц, которые всё чаще стали называть пулемётами. Кроме того, как-то глухо упоминался мортирный полк и некий бронекавалерийский эскадрон. По поводу последнего успели наломать немало копий в попытках вычислить, что это такое, пока не было опубликовано уточнение, что это восемь бронеавтомобилей на базе британских грузовиков. Как я понял — такие же, как те, дебют которых совпал с появлением «Кроны». Четыре броневика по данным прессы оснащены британскими же четырёхфунтовыми пушками, а четыре — пулемётами.

Офицеры гвардии ходили хмурыми: с учётом «трёх рукопожатий» у многих там были или знакомые, или знакомые знакомых. Или не совсем там, но рядом, а никто уже не сомневался, что достанется и тем, кто рядом — тоже, поскольку в способность неполного полка удержать с опорой на старые глинобитные стены такую орду не верил вообще никто. Более того, большинство специалистов были уверены в том, что эмиру хватит от трети до половины сил чтобы блокировать гарнизон и «свернуть» линию застав, если их вдруг не вывели своевременно в город. Остальных же, по вековой традиции тех краёв, он может пустить в набег и, скорее всего, так и сделает.

И мои батарейцы ещё неизвестно куда пропали.

[1] Вяхирь — самый крупный дикий голубь в Европе, длина его тела составляет более 40 см, вес — до 690 г. Цвет голубовато-серый, грудь красновато-серая.

[2] Напомню: песни на диск отбирает, как считается, Государь Император лично. Так что Вяхирев нешуточно рискует даже с подводкой такого рода.