Я помнил, как плыл к берегу, дождь пулями колотил в океан вокруг меня, и как всего лишь несколькими минутами раньше нёс его к кромке воды и вместе мы уходили в море, позволив волнам нести нас.

Какое-то время я давал ему верить, что и правда уйду вместе с ним. И может быть, это было именно так, — но уверен, что он знал с самого начала: судьба никогда не позволила бы этому случиться. Сквозь темноту и дождь я едва видел его, но в какой-то момент мне показалось, что он улыбается мне. Никогда не узнаю наверняка, но вот как я выбираю это помнить.

Мы уплывали, пока земля не исчезла из виду и страх в груди не начал нарастать — как всегда. Я держал хрупкое тело Калеба одной рукой и работал ногами, чтобы оставаться на плаву. — Если ты не идёшь со мной, — сказал он; голос слабый и дрожащий, едва слышимый над дождём, — то всё, что я сделал, лишь отсрочило неизбежное.

Может, это всё, на что кто-либо из нас когда-нибудь способен.

— Я никогда не хотел причинять вред, — сказал он. — Я никогда не хотел, чтобы мне вообще было больно.

Я убрал его руки от своей шеи и дал ему немного отплыть. Он рванулся обратно, вцепился в меня в панике — как будто реальность того, что вот-вот произойдёт, впервые до него дошла. Я боялся, что он утащит нас обоих на дно, поэтому забил ногами быстрее, удерживая плавучесть, а потом во второй раз мягко убрал его руки от шеи. — Теперь всё хорошо, — сказал я ему. — Всё хорошо.

На этот раз он не сопротивлялся, пока я укладывал его на поверхность океана. Лёжа лицом вверх, руки его разошлись в стороны, взгляд обратился к ночному небу. Глаза моргали, отгоняя непрекращающийся штурм дождевых капель; рот раскрылся, язык высунулся — ловить их, как снежинки.

Я взял его лицо в ладони, наклонился к уху и прошептал: — Если Бог существует, то здесь — как Посейдон.

Он потянулся вверх одной рукой и обхватил моё запястье.

Я отпустил. Через несколько секунд он тоже.

Тихо Калеб уходил в темноту под волнами.

Один, я двинулся обратно к берегу.

Сев в постели, мне потребовалась минута, чтобы понять, где я и что происходит, — как обычно бывало по ночам. Спальня обрела резкость, и я сосредоточился на окне в дальней стене. За ним тихо падал снег; лунный свет освещал и заставлял снежинки сверкать как бриллианты. Где-то далеко я услышал гул снегоуборщиков, а в остальном ночь была тихой. Я вытер пот с глаз тыльной стороной дрожащей руки, потом развернулся ногами к полу и немного посидел.

Луи свернулся клубком в ногах кровати. Он покосился на меня с недовольным видом — за то, что я его разбудил, — потом вздохнул и зарылся глубже в одеяло.

За мной на кровати, лёжа на животе и спокойно спя, лежала Джилл; спина её тихо поднималась и опускалась с каждым вздохом. Беспокойная соня, она в какой-то момент ночью, как это с ней часто бывало, скинула простыни и одеяло со своей стороны — даже зимой. На ней была красная фланелевая ночная рубашка, которую я купил ей на Рождество в прошлом году. Я сменил позу на краю кровати, потянулся и положил руку на её поясницу.

Она тихонько промычала, но не пошевелилась, поэтому я оставил руку на месте. Такая маленькая женщина давала столько тепла.

Мы с Луи вернулись несколько месяцев назад. После долгих разговоров и недель того, что, без сомнения, продолжалась бы семейная консультация, мы с Джилл решили дать всему ещё один шанс. Всё было не таким, как прежде, и я не был уверен, что может стать таким, — но это работало. Одно это доказывало нам обоим, как много любви ещё осталось. Мне нужно было упорнее работать над контролем злости и добираться до подлинной причины, что её вызывает, — над этим мой психолог продолжал мне помогать. Мои вспышки пугали Джилл, расстраивали её и закрывали в ней всё эмоциональное. После многих лет борьбы с ними они дали о себе знать, и мне нужно было это признать и понять. Ей, в свою очередь, нужно было учиться эффективнее разговаривать со мной, давать знать, что она на самом деле чувствует и как всё это на неё влияет, прямо в момент — вместо того чтобы подавлять и копить, позволяя всему потом выплёскиваться неподходящим образом, что и вело к таким вещам, как выставить меня вон и заявить, что она больше меня не любит.

Хотя в наших отношениях больше правды было тем, что требовалось, многое я не мог раскрыть полностью. Я не рассказал ей правду о том, что произошло в Шеппард-Бич, и не был уверен, что расскажу когда-нибудь. Даже если бы захотел, что, во имя Бога, мог бы сказать? Что смотрел на кровь давно убитого старика, размазанную по стенам его дома, а потом помог Калебу совершить самоубийство, потому что, помимо прочего, тот вполне мог быть именно тем, чего она боялась и в чём его подозревала? Нет. Вместо этого я был уклончив и уходил от деталей, просто сказав ей, что уговорил его лечь в реабилитационный центр — в хорошем месте где-то на западе, в пустыне, — и что, когда курс завершится и он поправится, он, скорее всего, вернётся в Нью-Йорк и тогда даст о себе знать. Мысль о том, что такой ненадёжный человек, как Калеб, может просто исчезнуть с этого момента, была не только правдоподобной, но и вероятной, — поэтому когда придёт время, я воспользуюсь этим и скажу, что с тех пор ничего от него не слышал и не знаю, будет ли когда-нибудь. Настоящие правды были между Калебом и мной, и им следовало там и оставаться.

Я поймал себя на мысли, найдут ли когда-нибудь тело Калеба. Я ожидал услышать новость, что его прибило к берегу, — но пока ничего.

И всё же его слова звучали в голове, словно он произнёс их только вчера.

Ты не веришь ей, правда? Не верь, Деррик, не верь, это-это неправда.

К счастью, не верил. И он был прав: это была неправда. Джилл ещё любила меня.

Полагаю, каждый просто изо всех сил пытается быть счастливым, выжить и пережить ночь — как получится, не сходя с ума. Если бы только мы могли научиться делать это, не причиняя друг другу столько боли, — может, оно и стоило бы усилий.

Пока это было всё, что мы оба могли: пытаться.

Не отпускай Джилл. Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…

И это был настоящий вопрос. Достаточно ли любви? Достаточно ли она сильна? Достаточно ли реальна? Выжило ли её достаточно?

Рука моя переместилась ниже на зад Джилл. Я обхватил его, сжал.

Она шевельнулась, повернула лицо в мою сторону, не поднимая головы, и открыла сонный глаз. — Который час?

Я пожал плечами в лунном свете. — Поздно. Или рано, наверное.

— Ты в порядке?

Не отвечая, я нежно похлопал её по заду.

— Я здесь, — сказала она сонно — как будто я каким-то образом усомнился в её существовании. Она опустила ближайшую руку мне на колени; пальцы нашарили и принялись изучать мои боксёры, пока не нашли то, что искали. Глаза её закрылись, но руки не останавливались, а свободной рукой она слепо потянулась к ночному столику, открыла ящик, нашла небольшой тюбик смазки и протянула мне.

Когда я потянулся за ним, что-то на стенах отвлекло меня. Я напрягся, почти дёрнулся — решив, что это кровь, разбрызганная вокруг, как в том коттедже. Но это были лишь тени, медленно скользящие по спальне. Джилл почувствовала напряжение, и рука её на мне ослабела, но через несколько секунд снова пришла в движение. Молча она вытащила из-под головы одну из подушек и подложила под живот, выгнула спину и подняла ягодицы.

Я задрал ночную рубашку ей на бёдра, выдавил смазку на пальцы и нанёс ей и в неё — прислушиваясь к тому, как её дыхание участилось и как вырвался тихий стон.

Я сбросил боксёры и подвинулся за ней.

Позже, когда всё кончилось и Джилл ушла в ванную принять душ, я лежал в постели, глядя в потолок. Цифровые часы показывали 4:45. За окном по-прежнему было кромешно-чёрным, — можно было подумать, что это середина ночи. Вдали завыл гудок.

Мусоровоз, идущий быстро — мчится сквозь метель, скрежещет в ночи.

Убийства в Шеппард-Бич так и не были раскрыты, и, как и здесь, я знал, что никогда не будут. Тайна того, кто — или что — за ними стоял, не будет раскрыта никогда. Был ли убийца много лет назад самим моим дедом? В Шеппард-Бич и других местах, где происходили подобные убийства, — был ли виновен Калеб? Или один был лишь впавшим в маразм стариком, а другой — бредящим наркоманом с мечтами о мученичестве, и ни тот, ни другой не имели к убийствам отношения? А если были причастны — неужели они просто добывали жертв, как утверждал Калеб? Был ли Тряпичник мифом или реальностью — вернувшимся с того света и взывающим к избранным с пустынных, затянутых туманом улиц, точно так же, как это было в дедовых рассказах?

Я сел и прислушался. Душ ещё шёл. Я смотрел на окно и снегопад за ним несколько минут, а потом, когда душ прекратился и трубы в стене сотряслись громким ударом, я выкатился из постели, заставил себя подойти к окну и медленно отдёрнул штору.

Снаружи по снегу ползло что-то — едва различимое в свете уличных фонарей… что-то в грязных лохмотьях, тело дёргалось, движения были бешено быстрыми и нескладными, конечности изогнуты под невозможными углами — оно взбивало вокруг себя снег в алом тумане; дикие горящие глаза прожигали тьму.

Для Калеба кошмар закончился. Для меня ещё оставалась мечта.

Я отвёл взгляд — как будто это могло спасти меня.

Шатаясь обратно к кровати с воспоминаниями о прежних снах, переполнявших голову, я почувствовал, как ярость и ужас во мне нарастают. Пока я спал, Тряпичник тоже мечтал — о кровавой бойне и о том, кому суждено расстелить её перед ним как жертву, которой она и являлась.

Быть может, Тряпичник не был кошмаром Калеба и даже не был моим кошмаром.

Быть может, мы сами были его сном, его мечтой.

В конце концов, я мечтал о Калебе, о Джилл и о том, чего могло бы быть.

И Тряпичник мечтал обо мне.

И вот, где-то совсем рядом за окном моей спальни я услышал на заснеженной улице эхо маленького колокольчика — старого и ржавого, — звенящего в ночи.

(2011)