— Она больше не влюблена в меня, видимо, уже давно.

— Она тебе это сказала?

Я кивнул.

— Что-то произошло?

— Время, — сказал я ему, — просто время.

Глаза у него наполнились слезами. — Злость, она-это злость, да? Она не выдержала твоих приступов злости, она…

— Всё в порядке, постарайся замолчать.

— Ей страшно, вот и всё, она-она тебя хочет, но ты хочешь её больше. — Его рука крепче сжала мою. — Она знает, что ты никогда не причинишь ей вреда физически, но вспышки страшат её и так много берут из неё эмоционально — вот чего ты не понимаешь. Не отпускай её, Деррик. Не отпускай. У твоего деда тоже была злость — как у твоего отца, как у тебя. В этом мире есть вещи, не принадлежащие ему, которые чуют эту злость. У тебя есть то, что им нужно, что они используют, чтобы делать то, что делают, и…

— Спокойно, — сказал я, боясь, что он в любой момент может рывком сесть. Калеб знал моего деда, но не близко. Или я, по крайней мере, так думал. Теперь я поймал себя на мысли: может быть, он знал его даже лучше, чем я, и то, что Калеб говорил, что ему нравится разговаривать с ним, потому что тот был старше и так интересен, было лишь прикрытием для более глубоких разговоров, которые они вели всё это время. Разговоров, о которых больше никто не знал. — Успокойся, всё в порядке, я рядом.

— Не отпускай Джилл, — повторил он, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…

Он оставил меня на некоторое время. Там, в ужасной тишине той комнаты.

Когда Мэгги вернулась, я уступил ей место рядом с Калебом. Я встал у книжного шкафа, битком набитого потрёпанными покетбуками Джона Д. Макдональда и подшивками старых мотоциклетных журналов, и, не выпуская из головы слова Калеба, наблюдал, как она перетягивает ему руку шарфом и вводит героин, так настоятельно ему необходимый. Когда кровь отхлынула в шприц — скользя и плавая, грациозный сон в багровом, — дрожь Калеба прекратилась, дыхание стало поверхностным. Через несколько секунд он погрузился в сон или во что-то похожее.

Когда она отошла от его кровати, я вернулся к ней, но на этот раз остался стоять — изучая причудливый холст, которым стало тело Калеба. В последний раз, когда я его видел, у него было несколько татуировок, но с тех пор почти всё его верхнее тело было ими покрыто. Многие представляли собой просто цифры или буквы в готических шрифтах, явно несущих какой-то смысл, но непостижимых для меня. Были и другие символы — привычные образы пятиконечных звёзд и пентаграмм, кресты и анхи, перевёрнутые треугольники в кругах, племенные браслеты и странные глифы, которые, как мне казалось, я видел раньше, — много лет назад, на стенах пещеры на пляже дома. А потом — животные и демоны: вороны, устроившиеся на его предплечье, змея, кусающая собственный хвост, мрачный жнец в полном одеянии с капюшоном, взирающий на меня с одного плеча, — и сатанинское крылатое существо, держащее человеческий череп в когтях и демонически ухмыляющееся на меня с другого. Фраза Прости нам долги наши  была написана курсивом вдоль одного запястья, а поперёк груди жирными чёрными буквами значилось: Чрево зверя . Все татуировки были выполнены чёрными чернилами — никакого цвета, — и на его бледной и истощённой плоти казались ещё темнее. На левой руке, в маленьком пространстве между большим и указательным пальцем, две маленькие волнистые параллельные линии. Ничто из этого не соответствовало тому человеку, которого я знал или когда-то знал, и всё же каким-то образом это выглядело так, словно он выжег кошмары своей жизни — прошлого, настоящего и вероятного будущего — на коже как зримую историю, живую документацию своего мученичества, бесов, кусающих за пятки, и того ада, в который он по какой-то причине счёл нужным погрузиться.

— Серьёзные наколки, — сказала Мэгги. — Жёсткая хрень.

Я обернулся — она стояла за мной у шкафа в дальнем углу. Сбрасывая тапочки-кролики, начала раздеваться. — У них есть реальный смысл? — спросил я.

Она смотрела на меня секунду, убеждаясь, что я серьёзен, а потом кивнула. — Да. И ничего хорошего. — Она сбросила пижаму и нагая прошествовала к комоду, где нашла джинсы, трусы и толстовку «Харли-Дэвидсон». У Мэгги самой было несколько татуировок, но ни одна не была столь угрожающей, как у Калеба, и хотя тело у неё было великолепным, я понимал, что в её нарочито нескромном стриптизе нет ничего сексуального. Я вполне мог быть сестрой или подружкой. У неё не было ко мне никакого романтического интереса, и нагота, судя по всему, была для неё в лучшем случае мелочью. — Он отмечен.

Она произнесла это так, будто произошло это без его ведома, и я представил Калеба, привязанного к столу, пока призрачные фигуры в капюшонах выжигают свои кошмары на его коже. — Как отмечен?

— Слышал о Пути левой руки? — спросила она, шагая в трусы.

— Не могу сказать, что слышал.

Впервые за всё время я почувствовал страх за нарочитым крутым фасадом Мэгги. — Время от времени здесь проезжают несколько таких типов — настоящие психи. Реально тёмные типы, не понарошку, не позёры, не дилетанты. Я говорю об истинных приверженцах зла, чувак, тяжёлая чертовщина, — настоящее. Больные психопаты, которые перережут тебе горло, выпьют твою кровь, изнасилуют твоих детей, зарежут твою собаку и будут спать как младенцы.

— С трудом представляю Калеба замешанным в таких делах, — сказал я, хотя видел по её лицу, что она не вполне верит. Не вполне.

— Я не библейский начётчик, но с этим дерьмом не связываюсь. Я верю в Иисуса, ладно?

— Калеб никому не причинит вреда.

— Всякого зла в этом мире полно, приятель, и у Пути левой руки — последователей всяческих мастей. Не все вступают туда по своей воле. Некоторым нет другого выбора, кроме как служить тьме. Это больше и уходит глубже, чем большинство знает или хочет знать — но оно есть, и вот этот, — она указала на него, — по пояс в этом. Наколки не лгут. Этот парень в бегах, я такое видела. Но то, от чего он бежит, — нечеловеческое. У него Дьявол на хвосте, и вместе с ним — всё его пекло.

Я стоял, не зная, что сделать или сказать.

— Ты слышишь меня? — она резко произнесла. — Ад у него на хвосте. А Ад не останавливается, не забывает и не отпускает до тех пор, пока Дьявол не получит своего. Никогда.

— К чёрту Дьявола. — Я двинулся к бару. — И к чёрту его Ад.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

Как только зрение начало то появляться, то пропадать, я заблокировал большую часть того, что на самом деле происходило той ночью в пещере, — или по крайней мере пытался. Я говорил себе, что весь эпизод был в основном сном. Мы с Калебом пришли на пляж, как делали это бессчётное количество раз. Напились и накурились, поплавали, углубились в серьёзный разговор, а потом укрылись в пещере, когда началась буря. После этого я провалился в наркотический и пьяный сон, где взяли верх и дали разгуляться кошмарам. Мои воспоминания должны были быть кошмарами — потому что то, что произошло той ночью, было невозможным. Если бы я хоть на мгновение поверил в них, значит, я был полностью безумен. Но если бы не поверил — я был бы лжецом. Зло. Величайший трюкач и предрешённая игра, если таковая когда-либо существовала.

За устьем пещеры молнии трещат и освещают небо ровно настолько, чтобы я увидел его, стоящего на дожде.

Этого не может быть… это не может быть реальным…

Там, на песке, лицом к пещере, — тёмная фигура в лохмотьях…

Молния гаснет, и тьма устремляется обратно — поглощает призрак и всё вместе с ним.

Моё сердце колотится, бьёт в грудь с такой силой, что мне трудно сделать глубокий вдох против нарастающего страха.  — Калеб, я вижу его, я…

— Тихо, — шипит он.

Схватив меня под мышки, он тащит меня глубже в пещеру. Так глубоко, что я едва могу разглядеть вход, и даже когда молния мигает снова, там снаружи — только ещё больше ночи.  — Нам нужно бежать, нам…

— Деррик, — говорит он срочно и испуганно, как никогда не говорил раньше, — тебе нужно замолчать. Пожалуйста, замолчи, нет-нет, что бы ты ни видел и ни слышал, не издавай ни звука. Всё будет хорошо, если просто замолчишь.

Я знаю, что он лжёт, но, когда он отпускает меня, тело безжизненно валится обратно на землю и камни. Мир кренится, потолок пещеры уплывает, туманный и тёмный; совсем рядом волны разбиваются, ветер дует, дождь идёт и гром гремит.

Молния вспыхивает снова и снова — невозможно, — голубая подсветка пульсирует сквозь пещеру; мир — психоделическое кино из расплывчатых теней, лжи и правды, воплей агонии и стонов восторга. Я вижу в профиль впалое лицо Калеба — едва различимое в темноте, глаза широко раскрыты в ужасе, который понимает: мы больше не одни в нашем жалком убежище.

И потом я тоже это знаю.

Я чую его. Я слышу тесак, который он несёт, — медленно скребущий стену пещеры, скрежещущий о камень, как предсмертные вопли его жертв…

Калеб в вспышках… обнажённый… руки раскинуты… грудь вздымается… жертвенный агнец, предлагающий себя на заклание, чтобы другие могли жить…

Я хочу встать и убежать, я хочу выбраться отсюда, но не могу двигаться, не могу встать, мне так страшно, что я не могу двигаться, видеть, слышать или понимать, я хочу домой, я хочу быть в безопасности, пожалуйста, помогите мне, я не хочу быть здесь, пожалуйста, не надо, мне так страшно, я не хочу, чтобы он был рядом, я не хочу, чтобы он смотрел на меня и трогал меня, пожалуйста, остановитесь, пожалуйста, не надо…

Боже, помоги мне. Боже, помоги нам.

Он — Бог, маленький агнец. Кровоточи ради него. Кровоточи ради своего бога.

Ночь смыкается вокруг нас, оставляя лишь яростное дыхание Калеба и неистовые стоны. Звучит так, словно его потрошат изнутри.

Не бывает ни смерти, ни рождения без крови.

И Калеб кровоточит.

Я сплю.

И Тряпичник мечтает.

* * * *

Кофе у Мэгги был уже готов. Я налил себе кружку и забрался на табурет. Я ожидал, что она последует за мной, но этого не произошло. Не знаю, сколько я просидел там со своими мыслями, — казалось, вечность. Я не был уверен, что Мэгги всё ещё делает там, но это было её место, мне было нечего спрашивать. Скорее всего, пока никто не смотрел, в ней снова взяла верх её более мягкая сторона, и она решила посидеть немного с Калебом. Почему-то это напомнило мне о жене. Я задался вопросом, увижу ли её снова, услышу ли её голос. Подумал и о Луи — услышу ли снова его мурлыканье или почувствую, как его холодный мокрый нос прижимается к моему, пока он разминает мой живот передними лапами.

— Эй.

Я поднял взгляд и увидел Мэгги в дальнем конце стойки — она наливала себе кофе.

— У моего мужика в шкафу осталось кое-что из одежды. На твоём костлявом будет велико, но лучше, чем ничего. Как только почистится — дай ему что нужно, а то, что на нём, я сожгу. Кстати, он проснулся и спрашивает тебя.

— Мэгги, я хотел бы поблагодарить тебя за…

— Только не задерживайтесь долго, ладно?

Кивнув, я спрыгнул с табурета и с кофе в руке пошёл за заведение.

Войдя в почти тёмную квартиру, я заметил, что Мэгги зажгла несколько свечей на комоде. В мягком свете свечей всё выглядело как сон.

Калеб сидел на дальней стороне кровати спиной ко мне. Без рубашки, с длинными волосами, убранными в хвост и перехваченными резинкой, которую он, по-видимому, нашёл среди вещей Мэгги, его голая спина была на виду. Первым, что меня поразило, был его позвоночник — выступающий как окаменевшая змея, пойманная в ловушку прямо под кожей. Вторым — огромная и замысловатая татуировка, покрывавшая почти всю его спину. На ней был изображён Посейдон — мускулистый бог с длинными волосами, густой бородой и яростными глазами, возлежащий на большом камне. В одной руке он сжимал свой легендарный трезубец, в другой — раковину-рог.

— Ты помнишь, как говорил: если Бог существует, то как Посейдон?

Не оборачиваясь, Калеб ответил. — Да. — Хотя явно под кайфом, он звучал для меня более похоже на себя. Вместе с усталостью в его голосе было нечто напоминающее теплоту — но сдержанную, как будто он боялся дать волю чувствам, лишь бы они не захлестнули его. — Ты же знаешь, я всегда любил океан.

— Знаю. — Я прошёл глубже в комнату. — И всегда огонь тебя пугал.

— А воду — тебя.

— Ты в порядке? — Это был глупый вопрос, но я должен был спросить.

— Я бы не отказался от горячего душа. Как ты думаешь, это будет нормально?

— Мэгги сделала тебе укол в своей постели, — напомнил я ему. — Не думаю, что пользование удобствами её выведет из себя. И в шкафу есть одежда.

Он помолчал немного. — Свечи красивые, правда? Они напоминают мне те, что горели у алтаря на рождественской Мессе в детстве. Ты помнишь? Как я любил сидеть в этой церкви, когда там никого не было. Тихо было так. Я сидел и изучал витражное искусство — все эти святые и мученики смотрели на меня с такой скорбью. И как-то в этой боли и страдании я находил покой, даже любовь. Ни разу мне не казалось, что Бог отверг меня, — это делали другие люди. — Он поднял руку к лицу, потёр глаза, но так и не обернулся. — Да, Иисус меня любит, — тихим, надломленным голосом пропел он. Через мгновение засмеялся — грустно. — Это кажется таким простым, и всё же… — Он опустил руку. — Теперь, когда я закрываю глаза, я вижу тех же святых и мучеников, только их пальцы обмакнуты в кровь, тела изрублены, глаза выколоты. Я вижу видения — ужасные видения, такие страшные, что кажется, словно кто-то залез внутрь меня руками и вырвал всё с корнем. Разве религиозные видения не должны утешать? Спасение не должно быть пугающим. Разве нет?