Аркадий с трудом, сдерживая гневные позывы, протискивался сквозь гущу людей, раздвигая крепкими плечами смешанный гул голосов. Крики, развязный и какой-то отчаянный в душе смех, площадная ругань, визгливые звуки отживших свой век шарманок, переборы расстроенных аккордеонов и залихватские солдатские песни. Сквозь вой пахнущей нездоровым потом толпы, хаотично толкающейся, торгующей всем, чем можно было торговать, — от буханки обычного хлеба, стыренного со складов немецкого шоколада, русской водки до армейских сапог и невесть откуда взявшихся американских презервативов. Наконец, он вырвался из стадного движения рынка и с облегчением остановился за палатками на краю тротуара. Сам тротуар и мостовая был засыпан разнообразным мусором, отбросами, обрывками газет, осколками бутылок, смятыми папиросными коробками, заляпаны мякотью раздавленных овощей.

Было душно, как бывает жарким днем в августе. Летнее по зною солнце нещадно давило месиво людей, но и здесь, за палатками, жидкая тень от деревьев все равно не освежала потного лица. От мусора гнусно тянуло вонью ржавой рыбы, гниющим тряпьем и застарелой мочой. Аркадий нащупал папиросу в кармане, кинул ее в рот и пошел к забегаловке на противоположной стороне улицы. Та уже была переполнена страждущими лицами. Он быстро оценил обстановку. Кислый, махорочный дым плавает в галдевшей пивной, над деревянными залитыми столами, окруженных парнями в старых гимнастерках, плыл над стойкой.

Он сегодня богатый, продал, ставшие ему малы юношеские штиблеты. Кивает дебелой скучающей продавщице Ирине:

— Порцию сосисек и пиво.

Та, не вынимая папиросы изо рта, выставляет на стойку требуемое, пересчитывает деньги и молча кивает. Аркадий присмотрелся — где можно присесть?

— Падай, офицер! Нечего тут отсвечивать.

Лохматый парень в модном заграничном пиджаке кивнул на свободное место. Чего чиниться?

— Благодарствую.

Сидевший напротив крепкий блондин с вылезающем из-под кепки чубом чиркнул по орденским планкам взглядом.

— Пехота?

— Артиллерия! Командир батареи. Первый Украинский.

— Значит, соседи. Но я над тобой пролетал. Штурмовик, — блондин неспешно цедил пиво и кивнул в сторону кителя. — Немодно нынче ходить при параде.

— Я недавно демобилизовался.

Лохматый поинтересовался:

— Чего так?

— Да не осталось тут почти никого. Вот после Японской там и задержался. В Порт-Артуре служил. В последнем году на подготовительном курсе учился. Приехал к тетке в Москву поступать.

— Студент?

— Нефтяник!

Третий сидевший, худощавый парень в тесной курточке с таким же узковатым лицом, кисло заметил:

— Тю, нищая братия!

— У меня есть выбор? Взяли со школы. На завод идти пахать за копейки? Нефтяники сейчас в цене, после института буду не меньше чем инженер. Для этого стоит и потерпеть!

— Соображает!

Блондин крякнул и протянул широкую, как лопату ладонь.

— Миша Косой. Будем знакомы. Вроде как соседи нынче.

Рука у него оказалась очень сильной. Аркадий сам увлекался гирями, потому и оценил крепость рукопожатия. Михаил также его медвежьей хватке удивился, весело подмигнув.

— Аркадий Голиков.

Глаза у лохматого блеснули, и он заржал.

— Как у писателя?

Аркаша стеснительно пожал плечами:

— Так получилось.

— Держи краба. Лоб. Черноморский флот!

— Что, так и называть?

— Можно Кириллом. Но я на него почти не отвлекаюсь.

Парни предложили тяпнуть водочки за знакомство, пиво шло прицепом. В голове зашаяло, стало веселее. Под напитки быстро улетели сосиски с зеленым горошком. В проникающих внутрь пивнухи солнечных лучах табачный дым причудливо шевелился, как живой организм. Голоса переполненной забегаловки гудели шмелиным гудом, пахло затхлой одеждой, горьковатой кислотой пива, сивушным духом водки. Дверь то и дело хлопала, впуская новых посетителей, торгашей рынка, случайных гостей и приблатненной шпаны, которая выделялась нагловатой походкой и нахальным взглядом. В тесноте кое-кто из рыночных начал проталкиваться к их столу, где было два свободных места, однако, заметив сидящих парней, молча оттирался в сторону. Аркадий отметил пристальный взгляд незнакомого шкета, затем перехватил, как набычился на того Лоб.

— Ну что, люди, у нас гости. Аркадий, ты с нами? Откажешься, не обидимся.

Узкий, что представился Григорием, вздохнул:

— Так не договориться, Лоб?

— Они не понимают. И лезут не в свою епархию.

Аркадий внимательно посмотрел на фронтовиков. Намечаются некие разборки. В принципе, он сбоку припеку. Но у него сейчас нет на районе приятелей. По его поколению война потопталась втройне. Так почему бы и не размять руки?

— Я с вами.

— Так и знал, что ты мужчина, — Лоб говорил размеренно, но взглядом явно взвесил его и дал оценку на стоимость. Затем увесисто добавил. — Здесь нельзя, видишь, топтуна, на угловом столике сидит.

Голиков оборачиваться сразу не стал, чуть позже скосил глаза. Там гладковыбритый до синевы человек разговаривал с пьяной проституткой. Она слушала его и развязно смеялась. И глубоко, по-мужски затягивалась сигаретой, вздымая накрашенные брови, выталкивая дым через ноздри. Бритый обегал рассеянными глазами нетрезвое скопище людей — гимнастерок, пиджаков, кепок, пилоток, шевелящихся в сгущенном махорочном дыму, в гуле хмельных голосов, скользил по бордовым лицам возбужденных «пивняков», по бледным мрачно-молчаливых алкоголиков и в этом, как бы случайном внимании на секунду натыкался на стол, где гуляла их компания.

— Видал наблюдателя? — прошипел Косой. — Сидит, рохля подлая, и все засекает: кто, что и как. Я его раз семь в этом месте вижу. Неделю назад встретил его рано утром в дверях, говорю:

— Надоел ведь, парень. Утром ради чего приперся? Никого ведь нет!

А он такой:

— «Как вы смеете! Кто вам дал право оскорблять? Хулиган!» Я тихонько пообещал побить ему морду без свидетелей и вежливо послал его, и с тех пор он в мою сторону почти не смотрит. Опасается-таки, сволочь. Хочешь, проверим на слабо?

Аркадий с любопытством глянул на нового товарища. А он не так прост, каким смотрится.

— Чего злой такой? Выжил, живи сам, дай жить другим.

— На всю эту тыловую сволочь злой, брат, — Мишка кивнул в сторону засиженных мухами окон забегаловки, за которой шумел рынок. — Каждого бы откормленного останавливал, спрашивал: «Воевал?» — «Нет». В морду ему! Мильтонов и легавых ненавижу. Раз по дурости попал к ним. Чуть ребра не переломали. Ногами били лягаши. Всю жизнь буду помнить.

Говорил он излишне громко, но за соседними столиками помалкивали. Видимо, эти парни тут были завсегдатаями и их откровенно побаивались. Аркадию же нынешняя жизнь была любопытна во всех ее проявлениях. Он сам по юности мало что помнил. После войны и вовсе Москва стала иной. Драки же он, фронтовик, тянущий лямку с зимы сорок третьего, нисколько не боялся. Потому встал дружно за всеми. Гриша на ходу кинул четвертной буфетчице, и они вышли в духоту летней улицы, тут же заворачивая в сторону тенистой аллеи. Где их ждали ухари местного разлива, довольно разминая руки. Видимо, давно готовились.

Драки толком не случилось. Шпана любила это дело сначала обставлять кучей слов. Как будто некая древняя традиция заставляла их «рисоваться». Но фронтовики были не такими, они сразу молча начали бить морды. Косой явно занимался боксом, удар поставлен и отточен, он просто подошел — ударил и самый крепкий из противостоящей им компании уже лежит в груде мусора. Он него не сильно отстал Лоб. Удивил Аркадия Гриша. Набросившегося на него нахального шкета он в один момент кувырнул хитрым броском, затем добавил ногой в тяжелом ботинке по печени. Сам Голиков сразил резкого шпаненка приемами, что усвоил у одного китайца. Он с непревзойденной ловкостью нырнул в сторону и тут же отработал пальцами по шее. Крепкий, как бычок пацаненок рухнул в пыль обочины, даже не пискнув.

— Валим, мужчины!

Где все-таки конкретно служил Лоб? Так хватко и резко он нырнул в проход между палатками. И ведь знал, куда и как идти. Через несколько минут они уже спокойно прогуливались по аллее. Как будто ничего не было.

— Гады, пиво попить не дали.

— Зато получили, что заслужили. Аркаша, ты что такое там изобразил?

Михаил с приветливой улыбкой оглянулся на нового приятеля. Считай, проверка прошла удачно.

— Китайская борьба.

— Интересно и эффективно. Я сразу заметил, что у тебя хватка железная.

— Да и ты не слабак.

Они глянули друг на друга и заржали. На лице светило солнце, было тепло, а им хорошо. Молодые и живые. Только походив столько лет в обнимку со старухой Смертью, начинаешь ценить в полной мере жизнь. Аркадий же внезапно осознал, что во время драки опять, как тогда, ощутил настоящее мужское братство. Как его не хватало все последние годы! Армейская муштра мирных лет совсем не то.

В коммуналках в послевоенные годы сильно ужались. Младшее поколение, повзрослев, поженилось, нарожало детей, а новое жилищное строительство только разворачивалось. Сначала — предприятия, жилье — во вторую очередь. В квартире тетки жилой площадью 75 квадратных метров проживало теперь 23 человека, то есть 3,28 метра на человека! Примерно так жили по всей стране. По приезде к тетке, которая похлопотала о возвращении московской прописки, Аркадий тут же занялся ремонтом. Потолок совсем почернел, во время войны топили в комнате буржуйку. Он его прокупоросил медным купоросом, затем покрыл побелкой в несколько слоев. Дальше следовало загнать наружную электропроводку в стену. Стены кирпичные, межкомнатные перегородки деревянные. И те и другие оштукатурены. Делаешь штроб, загоняешь провод, крепишь гвоздями и заделываешь раствором. Затем пришел черед обоев. Но для бывшего офицера такие хлопоты были вдвойне приятны.

Карточки уже отменены, и цены кусаются. Но все равно уже не так голодно, как во время войны. Цены несколько выше довоенных. Питались в основном хлебом, крупами, постным маслом. Народ ходил в ватниках, сапогах или в ботинках из кожезаменителя, на резиновой подошве. Пришлось Голикову после армейской жизни, когда ты полностью на довольствии, привыкать в гражданке. Ходить по магазинам, узнавать, что почем и где можно купить искомое. Знакомство с рынками его поначалу оттолкнуло, затем приноровился. Китель с планками уже не надевал, кого тут этим можно удивить? В столице полно безногих и увечных бывших солдат. И зрелище это не из приятных. Он привык в последние годы видеть солдатиков молодыми и здоровыми. И невольно чувствовал за собой вину, что вот ты целый, а тот бедолага увечный. Потому старался обходить их за версту.

Но его больше поразила обстановка в стране. Голикова просветили старые знакомые, которые попали учиться сразу после войны или вовсе не уходили на войну. Перед ними текущие события текли кипучей рекой, обжигая брызгами. В духовной жизни наблюдался полный застой. Любая критика расценивалась как клевета на Советскую власть. Из библиотек было изъято множество советских книг. Чтобы получить в библиотеке газеты трехлетней и большей давности, необходимо было отношение с работы. Жена одноклассника Никиты, студентка истфака МГУ, получила такое отношение, и они с удивлением читали о дискуссиях троцкистов со сталинистами. Снова начались политические процессы. Но проходили они по-будничному, спокойно, без объявлений. Как будто в стране ничего за время тяжелой войны не поменялось. Фронтовики встретили эти новости тягостно. Но больше многозначительно помалкивали.

В 1948 году началась борьба с «космополитизмом и преклонением перед иностранщиной». Борьба началась с того, что 2 января 1946 года академик П. Л. Капица направил Сталину письмо, опубликованное лишь в 1989 году, но про которое я слышал еще в то время. Вместе с письмом Капица направил Сталину и рукопись книги писателя Гумилевского «Русские инженеры». Книга была очень быстро издана, и я ее прочел. Из нее, а не из школы, я узнал имена Яблочкова, Лодыгина, Можайского, Попова и многих других русских ученых и изобретателей. В тогдашней школьной программе этих имен не было. Капица писал о том, что многие серьезные открытия были сделаны у нас в стране, но реализованы за границей.

Одной из основных причин этого явления Капица считал недооценку своих и переоценку заграничных сил. Именно это письмо Капицы и стало непосредственным толчком к началу борьбы с низкопоклонством перед Западом. Борьба велась со сталинским размахом. В институтах были организованы кафедры истории науки и техники, сотрудники которых доказывали, что все изобрели русские, что все нации, кроме русских, дураки. Было страшно много лжи, и после смерти Сталина эти кафедры были расформированы.

Уже далеко отошли они от рынка, шумевшего за домами затихающим прибоем. Замоскворецкие переулки, заросшие старыми липами, залитые июльским солнцем, были тихи, безлюдны, пахли теплым деревом заборов, пылью мостовых, в уютных тупичках вдоль кромки тротуаров совсем по-деревенски зеленела трава.

— До Берлина дошел?

— С севера заходили.

— Для меня война накрылась над Одером, штурмовали фрицев, вот там наш Ил-2 и сбили. Получил на память осколочек в левую ногу и все: госпиталь и демобилизация.

— Да, вижу, ты малость хромаешь.

— Пустяки! Думаю, и ты получил что-нибудь фрицевское на память?

— У тебя нога, у меня плечо и спина. Но тоже — пустяки. Уже не чувствую. Зарядка, гири, обливание.

— Добро, Аркаша, здоровье нам потребуется.

Лоб оценивающе скользнул по кителю.

— Сужу по планкам: страна родная тебя не забыла, пять штук на грудь навесила. Не обидели.

— А тебя родина обидела?

— Не то, чтобы «да» и не то чтобы «нет», как говорят в Одессе. Не пришлось ничего форсировать?

— Днепр.

— Ясно. Направление на Киев. Мы на Дуне отличились. Перед форсированием было всем объявлено: кто первый переправится и закрепится на правом берегу, тот получит Золотую Звездочку. Заманчиво, однако. Звезды с неба прямо на грудь обычно не падают. С ними тебе много дверей открыто. Наша рота переправилась первой и зубами вгрызлась в берег. Танки наваливались на нас тотчас, роты осталось ноль целых, ноль десятых. Но на плацдарме мы закрепились. Шесть танков сгорело ночью. Научились и мы их бить.

— И что?

— Да ни хрена! Звездочка накрылась. Мне, как комвзвода дали «Красной Звезды», остальным медальки раскидали. Звездочки получили не мы, а те, кто пришел из тыла на плацдарм после нас. Мы в это время валялись в госпиталях. Такие вот, мужчина, пироги ситные.

Голикова рассказанное не удивило. На войне он видел мало справедливости. Но зато Лоб предстал перед ним человеком, со своими странностями и страстями. Такими понятными ему. Аркадию было временами сложно с теми, кто не воевал. Не происходило полного взаимопонимания. А тут они…совсем недавно стояли плечом к плечу и бились вместе, сейчас идут разговаривают…о многом.

— История понятная.

— Но представляешь, чья-то Звездочка принадлежит мне… Она моя. Понял, Аркаша? Летела ко мне на грудь, а попала на чужую.

— Какое это имеет значение? Все эти награды — лотерея, игра в двадцать одно.

— Лады, проехали. С кем живешь? Отец и мать живы?

— У тетки. Не осталось более никого. Эшелон в эвакуации попал под бомбежкой. Сразу…

Лоб хмуро покосился, чужое горе было ему не в новинку.

— Я один как перст. Отец умер в сорок первом, перед войной. Мать эвакуировалась, когда я был в армии. И вышла замуж в Ташкенте. Впрочем, особа она была всегда легкомысленная. Ну, хватит, пожалуй. Многое ясно. Последний вопрос, на который можешь не отвечать. Оружие привез с фронта?

Он спросил это с эдакой мимолетностью, как если бы спрашивал о чем-либо очень обычном, и Александр не почувствовал тайного интереса в этом любопытстве, но в военкомате каждому демобилизованному со службистской настойчивостью задавали такой же вопрос, поэтому он не ответил прямо.

— Почему это тебя интересует?

— Мне пришлось продать свой ТТ, — протянул Лоб сожалеюще. — Когда возвращалась из Германии, на радостях пропили все вдрызг. На каком-то пристанционном рынке обменял игрушку на три бутылки самогона. Думал, не пригодится.

— В бой я с собой брал два пистолета. Два и привез. Один сдал.

— А второй?

— Выбросил.

— Сглупил вдвойне.

— Выбросил, но представь — не совсем, — пошутил отчего-то Аркадий. О Вальтере, который он выменял у китайцев, лишний раз упоминать не хотелось.

Михаил понимающе усмехнулся, Гриша цыкнул сквозь зубы.

— Интересно, а живешь где?

— На Первом Монетчиковском. Ну а ты?

— Малая Татарская. Так что мы соседи. Совсем прекрасно. Пошли, на пять минут зайдем в одно место. Поговорить нужно с человеком.

Аркадий пожал плечами:

— Чего нет?