Жаркий пар от тротуара, размягченного неожиданным в августе зноем, веял в лицо, к мокрому телу прилипла под кителем майка, неприятно стягивая спину. Аркадия мучила жажда. Он вообразил, как выпьет сейчас на углу у аптеки стакан газированной воды, ударяющей в нос остро-ледяными пузырьками, спустится в метро, в его искусственную прохладу, в его мягкий ветерок — и это будет спасение от раскаленной улицы, совсем безлюдной в полуденный час. Но млеть было некогда — сегодня требовалось решить насущную проблему с деньгами.

В карманах еще валялась какая-то мелочь, да сохранилась недокуренная пачка «Примы», которую купил вчера на Дубининском рынке, продав комсоставский ремень. После удачной сделки оставались деньги для тетки. Еще можно было выпить пива и съесть сосиски в забегаловке. Аркадий нащупал в кармане пачку сигарет и, почти успокоенный табачным богатством, которого хватит ему на сегодня, закуривая, остановился под липой. Что может быть лучше с утра, чем неспешно закурить и никуда не торопиться.

Этого невиданного богатства он был лишен долгие годы. Война, где или куришь на ходу, или вовсе нечего курить, кроме самой хреновой махры. Бывало так, что он курил буквально на трупе врага, его же сигареты. И ничего в его сердце тогда не дрогнуло. Потому что за несколько часов до этого он видел в раскромсанные в мясо тела своих товарищей. Нет, по его мнению хуже смерти, чем мясорубка из осколков. Пуля все-таки оставляет человека почти целым. Хуже разве что смерть у танкистов. Обгорелые останки и на человеческие не очень похожи.

Бывший капитан долго помнил первые увиденные им трупы. Их колонна шла к передовой и проходила мимо подбитых танков. Застывшие рядом в нелепых позах тела недавних танкистов произвели неизгладимые впечатления на необстрелянную молодежь. Многие вывернули свои завтраки наружу. Нечеловеческое это зрелище. Затем кто-то из его батареи, начитанный мальчик Лёва Пезельман упомянул про старину. Мол, тогда людей рубили и резали. И мяса с кровью было не меньше. Еще неизвестно, что какая смерть лучше. Артиллеристы чаще всего не видели смерть, что они доставляли врагу. Как разрывает осколками тела, отрубает руки или ноги, сносит половину головы, разбрызгивая мозги по земле. Но это враг, его не жалко.

Лева погиб во втором бою. К его орудию прорывались танки и закатали всех в грунт. Аркадий наблюдал смерть расчета со своей позиции, но ничего сделать не мог. Не хватало разворота. Окапывались, как всегда, в спешке. Почему-то у них никогда не было времени на подготовку. Еще одна гнусная смерть под гусеницами. Или Лёва умер от пули из пулемета? Смерть товарищей, с которыми он еще недавно учился и делил маленькие радости, потрясла молодого лейтенанта до глубины души. Затем сердце очерствело, смертей рядом было много. После первого ранения он жутко боялся возвращаться в строй. Казалось, что он погибнет в первом же столкновении. Но пронесло.

Его дивизион стоял в тихом месте. Досталось тем, кто воевал южнее, на Курском выступе. Вот там у противотанкистов не оставалось никаких шансов против панцердивизион. Ради победы кто-то должен был умереть. И кто-то наверху просто ставил черточку или рисовал стрелки, а десятки тысяч людей шли на смерть. Затем Белоруссия, Польша. Ранение около Варшавы. Довольно глупое. Но восстанавливался он долго. В этот раз с угрюмой решимостью выздороветь и добить врага. А там, как карты лягут. Слишком много он видел воочию сломанных судеб. И верил в свою. Потому упорно делал упражнения, разрабатывая руку. Вот и сейчас пальцы действовали ловко, разминая сигарету. Нет, не для того он прошел этот ужас, чтобы плыть по течению. Все, выбросил окурок и неспешно двинулся к метро. Его ждут ребята. Такие же опаленные войной вчерашние школьники. Кроме школы и войны, у них ничего в жизни и не было.

В тот месяц — жаркий июль сорок первого года, когда их всех, едва сдавших экзамены за девятый и десятый классы, через райком комсомола призвали на рытье окопов под Смоленском, он не мог на секунду предположить, что сама судьба окажет ему величайшее предпочтение — из всего класса она оставит его в живых. Наверное, это было неточно: кто-то числился в живых из его одноклассников, но где они? В плену? В других городах? Во всяком случае Москве он не нашел их. Но не все оборвалось с теми золотыми днями детства, потому что в первые дни своего возвращения он зашел в райком комсомола за какой-то справкой для поступления, и тут узнал, что несколько одноклассниц оставались в Москве, работая в госпиталях, затем поступили в институты. Да так до них еще не добрался.

Да и стоило ли ворошить прошлое? Он совсем другой человек, да и они наверняка изменились. Там в Китае ему несколько раз встречались' люди из прошлого'. И Аркадий с удивлением узнавал, что им не о чем говорить. О смерти и боях вспоминать не очень хочется, а больше нет «сцепок». Они появляются вне службы. Наверное, поэтому он сейчас так зацепился за компанию Лба. Странную и явно нежелающую ладить с законом. Зато с собственной жизнью, что зачастую шла вразрез с официальной. Он выжил и достоин жить дальше! Жизнь пока идет по принципу: пропадай моя телега, все четыре колеса!

— Как дела, Аркаша?

— На ходу. В вертикальном положении!

— Ого, ну и словечки у вас были!

— Я же служил некоторое время в разведке.

Мишка Косой оглянулся и залыбился.

— Раньше не рассказывал. За что сослали?

— Морду одному хмырю набил. Кинул нас против танков прямо на поле. А там осень и глина. Мы даже не дошли до места. Расстреляли по пути. Друг последний там погиб, из училища.

— Сволочь! — коротко прокомментировал Лоб. Сегодня на его лохмам рисовалась летняя шапочка. — Судили?

— Командир дивизиона решил, что одному драчуну лучше быть в разведке. Там мне на плече отметину и оставили.

— У нас тоже такие были, — Гриша по привычке цыкнул между зубами. — Одного на нож свои же поставили.

— Сурово!

— Полк у нас интересный получился. Часть комендатских, часть конвойных. А у тех нравы, сами знаешь.

Гриша Аркадия иногда крепко удивлял. Как в недавней драке около пивной. Как он ловко раскидал мелкоту пацанскую. Ухари даже ножи не успели достать. Голиков так не мог, он бил крепко и в самые болезненные точки. Научился этому в разведке. Служили у них во взводе урки. Хорошие были разведчики. Правда, всегда приходили с трофеями: Парабеллумы, Вальтеры, офицерские кортики, часы. На что начальство закрывало глаза. Потери в разведвзводе были жуткими. Туда шли самые отпетые и отмороженные. Или такие штрафники, как он. Только в госпитале он осознал, что его на самом деле послали на смерть. Старшим офицерам не нравились те, кто бросал им вызов. На войне же существовала куча способов, как отомстить. Война поднимала наверх самое мерзкое, взбалтывая вместе чистые порывы и человеческий мусор. Примиряла их лишь смерть.

Александр, отхлебывая вино из стакана, разместился на диване, немного в стороне от общей толкучки. Он был несколько оглушен пестрым хаосом голосов, наглого смеха, криками о чем-то горячо спорящих мужчин, звуками замученного патефона, то хрипевшего джазом, то изнывающего в любовной истоме. Аркадий ни с кем не знакомился, не вмешивался в разговоры, наблюдая за танцующими. Изредка он ловил на себе беглые взгляды, вопросительно-острые, готовые к враждебности, легковерные, расположенные к знакомству, равнодушные, беспричинно заносчивые, нетрезвые. Свежая компания занимала его, рассеивала тот флер безразличия, что навалился в последние недели. Он ожидал от приезда в родной город большего.

Косой, пригласив его, едко прокомментировал:

— Делай что хочешь, пей вино и смотри на этот московский зоопарк, кое-что увидишь интересное.

Утром Мишка позвонил по телефону и с иронией в голосе полюбопытствовал занят ли он, что такое богема. Аркадий ответил, что в курсе. И сейчас сидит в квартире известного художника, где собрались студенты, прочая тыловая шантрапа, но были и свои ребята. Даже те, с которыми он еще не знаком. Вокруг стола, придвинутого к стене, шумела толпа гостей — здесь стоя пили, закусывали, вероятно, рассказывали анекдоты и хохотали парни в гимнастерках и молодые люди в пиджачках. Аркадий увидел среди незнакомых лиц парней из окружения Лба, с которыми познакомился в забегаловке и дрался со шпаной. Лоб в обороте поощрительно подмигнул. Мол, чувствуй себя, как в гостях.

Голиков еще раз глянул на танцующих и подошел к «своим». Как-то странно было сидеть наособицу. Хотя одиноким он себя не ощущал. Скорее наблюдателем со стороны. Лоб закинул в себя водку и крякнул:

— Крепка советская власть! Как давануло!

— Хорош лить, как бензобак! — лукаво заметил Гриша и глянул своими темными глазами на Аркадия. — Ты чего с вином играешь? Рвани водочки: ошпарит — и уши топором!

— Каждому — свое, — с ухмылкой ответил Голиков. Он уже начал привыкать к вечно ёрническим подколкам Гриши. Мишка Косой подкатил к ним навеселе.

— Не видишь — для дамы себя бережет. Да, Аркаша?

— Почему бы и нет? — Аркадий повернулся и нахальными глазами прошелся по публике. Девушек здесь было с избытком. Вон как в его сторону стреляет глазками особа с золотистыми локонами. Сам белесый блондин, он всегда тяготел к златовласкам или откровенно рыжим девицам. Они своей яркостью оттеняли его общую блеклость. Разве что только глаза молодого человека поражали нездешней синевой.

— Что за общество собирается у Чащина, не могу понять. Вам что-нибудь это говорит, Ниночка? Какой-то абсурд! — раздался за спиной резковатый и пренебрежительный голос. — Эстет, известный художник приглашает к себе странных субъектов, каких-то солдат, как будто тут казарма, где позволено материться и пить водку из горла.

Аркадий немедля обернулся, гложимый досужим любопытством. Его в последнее время интересовали различные послевоенные типажи. Он уже внутренне смирился с тем, что придется существовать в новом, незнакомом доселе мире. Довоенный испарился, как утренний туман. И в душе совсем не осталось ни злости, ни ностальгии. Хотя последняя, может быть, когда-нибудь вернется. Но сначала до этих дней невеселых требуется дожить. Молодой человек в светлом пиджаке, гладко причесанный на косой пробор, с припухлыми женскими ручками и надменно-красивым лицом разговаривал с невысокой и уютно полноватой в некоторых местах девушкой.

Она ответила неожиданно приятным грудным голосом:

— Чащин— чудак, всегда ищет некие типажи среди молодых, из непонятной ему публики. Но тут фронтовики…

Светлый пиджак налил в рюмку немного водки, понюхал ее с видом знатока, но не отпил, поставил ее обратно на стол.

— Черт знает кого он сюда собрал. И водка — сивуха! Для солдат, что ли, куплена на Тишинке. Много званых, да мало избранных. Абсурд!

Аркадий по возвращении начинал догадываться, что люди, не нюхавшие пороху, часто играют внушенную себе роль, либо заняты суетой самосохранения, заботой о куске хлеба. Кто-то и вовсе погружается на дно циничной и усталой души. И вместе с тем он испытывал раздражающую неприязнь к тем, о ком плохо подумал с самого начала. Эдакий юношеский максимализм в теле взрослого человека, да еще и офицера. Реликт довоенной молодости.

— Чем же вам так не нравятся солдаты? — вмешался в беседу Аркадий. Он смотрел на оппонента размеренно, спокойно, даже слегка вальяжно. К разговору тут же прислушались его новые товарищи.

Светлый пиджак зло пошевелил тонкими ноздрями:

— То, что вы, солдат, и вмешиваетесь в чужой разговор и, несомненно, думаете, что ваши ордена вам все позволяют! Но как известно, война кончилась! И все привилегии с ней же и завершились!

— Может быть, — нехотя согласился Александр. Об этом он даже как-то не задумывался. Видимо, послевоенная служба помешала. Здесь же уже прошло три года мирной жизни. — Не всегда разумно говорить всю правду, но все же иногда надо. Простите великодушно, вы, но предостаточный дурак, как когда-то говорил мой комбат.

Светлый пиджак выпрямился с язвительным достоинством.

— Это вы обо мне так сказали?

Голиков фыркнул:

— Мой комбат. Он был человеком резкого словечка.

— Послушайте, вы!.. В золотом девятнадцатом веке я бы вызвал вас на дуэль… и убил бы без сожаления. За оскорбление!

А этот парень, похоже, умеет отвечать за слова. Ну что ж…

— Зачем же возвращаться в девятнадцатый век? — возразил Голиков с наигранной серьезностью. — Давайте приступим тотчас. Хотя бы на вилках. Я к вашим услугам. Вот ваше оружие, сэр!

Он взял со стола вилку и театральным жестом протянул ее светлому пиджаку, внезапно ощущая в себе нарастающую изнутри ярость. Вокруг засмеялись. Сцена забавляла многих.

— Хамство какое! — ядовито прошипела маленькая брюнетка, бросив на Аркадия гневный взгляд.

— И вам спасибо, герцогиня, — ответил он с милой почтительностью.

Вокруг стола приумолкли, стихли анекдоты и смех, перестали пить и жевать, на нетрезвых, потных от духоты лицах появилось разнообразное удивление. Сурово нахмуренный, плохо выбритый парень в поношенном кителе, на котором были нашиты две ленточки ранений, исподлобья всматривался в светлый пиджак. Сосед насупленного парня, одетый в серенькую куртку, в очках, видимо, студент, кривил шею вбок, изображая уныние от негаданно возникшего конфликта. И Аркадий услышал, как он громко шепнул нахмуренному парню в кителе:

— Эдгар — утомительно глуп и самонадеян'.

Стоящие около стола товарищи глумливо изучали пухлые стати подруги пиджака, смущая ее безмерно. Сами они не вмешивались, с каким-то наивным любопытством ожидая разрешения конфликта. Миша с хитрецой посматривал на Аркадия, как будто намекая:

— Паря, не дрейфь! Ты же сам хотел увидеть, как нынче народ живет.

— Уйдем отсюда, Эдгар, уйдем немедленно! Я ничего не хочу иметь с этим домом! — негодующе вскрикнула брюнетка. Она смело и гневно уставилась на Аркадия. — Правильно, правильно говорят, что между нами пропасть! Пропасть, огромная пропасть! Мы никогда не поймем друг друга! Вы из другого мира, вы убивали,… и вы способны на все!..

— Поточнее, очаровательная герцогиня. Между кем и чем пропасть? И кто кого и зачем убивал? — Аркадий сейчас ничего не понимал. В первый раз его назвали убийцей. У него отчего-то смерть врага никогда не ассоциировалась с убийством.

Брюнеточка вздернула курносый носик.

— Яма между нашими поколениями. Между теми, кто убивал, и теми, кто занимался наукой, — сухо ответил светлый пиджак. — Вы вернулись с фронта и хотите быть над нами господами. Не выйдет! Вы отстали во всем: в образовании, в знании нормальной жизни, в культуре, в конце концов.

— Вы сами, собственно, кто такой?

Голикову стало любопытно, он внимательно изучал потерявшего напыщенность пиджака, как неведомую зверушку. Заметно смущая того.

— Я, между прочим, аспирант технического вуза! Двигаю науку вперед. Мой отец — профессор, всю жизнь занимался…

— Чего⁈ — забасил медвежьим рыком стоящий рядом со Лбом дерганый парень с аршинными плечами, что еле влезали в пиджак. — Брысь отседа, блохи антиллегентские! Ты у меня, курица мокрохвостая, еще попляшешь! Мы убивали, пока вы в тылу в сортирах от поноса дристали.

Он затопал старыми сапогами, глаза налились красным. Аркадий понял, что парень был контужен и потому напрягся. От такого можно ожидать любого. Но плечо фронтовика легла крепкая рука Лба.

— Борисик, друг, охолони! Давай лучше выпьем ради удовольствия и за нашу победу, повторяю — именно за нашу победу! Мы за нее размотанными кишками и литрами крови заплатили, — он смешливо глянул на брюнетку, едко цедя. — Вы ежели что, барышня красивая, извиняйте, что мы немцев убивали.

— Боже, Боже, Боже! — панически вскрикивая и схватив за руку пиджак, маленькая брюнетка кинулась прочь от стола, и Александр увидел в ее перекошенном взгляде страх и открытое презрение. Нечто холодно и склизкое сейчас полоснуло по сердцу фронтовика. Его народ уже не вместе и раздерган на ниточки.

Аркадий ощутил тяжесть на душе. Они фронтовики, победители, а рядом с нами они, не воевавшие, не чувствуют свою близость к нам, хотя почти наши одногодки. Мы как будто из разных стран. Как будто мы разной крови. Мы — чужие им. Осознание этой новой для него реальности оглушило и одновременно освободило его от лишних иллюзий. А еще на войне Голиков понял, что иллюзии нас убивают быстрее пули.

Гриша сплюнул:

— Слабак оказался. Мышь.

Мишка разухабисто выбил из портсигара папиросу:

— Братва, рукава не засучивай, а пей водку и закусывай бутербродами. Не подставляться! Борис, на тебя что накатило!

Громила уже не краснел лицом, закинул в рот рюмку водки и махнул рукой:

— Пойду я, воздухом подышу. Душно тут.

Он поправил тесный ворот рубашки, обнимавшую бычью шею, и направился к дверям, раздвигая плечами гостей.

— Что с ним? — кивнул в сторону ушедшего Аркадий.

— Контузия. Сапером Борюсик служил. В Бреслау в самом конце войны… — Лоб махнул рукой. — Ладно, хорош барагозить, а то больше не пригласят. Где моя Милочка?

Он ловко нырнул в группу танцующих. Мишка покачал головой.

— Наш милый Лоб показывает пример, как беззаботно продолжать жить. Наверняка у него планы на вечер с Милочкой. Кстати, мы с ним были на одном курсе. Как фронтовик он был легко принят на первый курс МГУ, но ушел через полгода на вольную жизнь. Тебе это понятно?

— Не могу ответить.

— Да это и не имеет значения. Я да, наверное, и ты стали за войну вольными птицами. Хозяевами своей судьбы. Несмотря на приказы, подчинение и прочее. Согласен?

Аркадий удивленно поднял брови. От обычно веселого и ернически принимающего жизнь Мишки он не ожидал подобной философии.

— Пожалуй.

— Так полетаем еще вольными птицами, Аркаша!

К ним подбежала девушка с золотыми локонами, порывисто дыша после танцев:

— Вина, прошу бокал вина.

— Разумеется, барышня, — Гриша на редкость элегантно плеснул вина в стакан и подал девушке.

— Сладкое… — она скользнула взглядом по Аркадию, и он удивленно уловил в ее серых глазах искренний интерес. В какой-то момент долго взрослеющий отрок научился улавливать подобное. — Милые мальчики, вы сидите в окопах и никак не хотите вылезать?

Вблизи девушка выглядела старше и не так миловидно. Складки у губ, чуть усталые глаза и первые морщинки возле глаз. Этой барышне также пришлось что-то пережить. Аркадию внезапно стало стыдно. Их фронтовой эгоизм иногда зашкаливал. А ведь в тылу творилось разное. Линия фронта в начале войны быстро менялась, многие города были разрушены. Кто-то переживал боевые действия под бомбами или чудом выживал во время эвакуации. Они видели не меньше смертей, чем фронтовики. Его глаза нежданно потеплели, вызвав горячий отклик у златовласки.

— Вы на меня так смотрели…

— Где же мои манеры. Я — Аркадий!

Он галантно пожал протянутую тонкую руку девушки.

— Алла. Я вас раньше тут не видела. Банду этих оболтусов, — девушка кивнула в сторону Гриши, — время от времени встречаю на разных сборищах.

Голикова царапнуло слово «банда».

— Я недавно вернулся. Служил после войны в Порт-Артуре. Хотя до войны жил здесь.

Глаза девушки потускнели.

— Даже угадывать не нужно. У вас никого не осталось.

Аркадий кивнул:

— Живу у тетки.

— Приехали учитьс? — она залпом допила вино и схватила Голикову за руку. — Чего стоим, пошли танцевать!

Хрипловатая музыка из патефона. Легкий шлейф духов, локон золотистых волос на его плече. Внезапно близость девушки здорово взбудоражила Аркадия.

— Ты не похож на них, не такой ершистый.

— Мы не так давно знакомы, но они хорошие ребята. Правильные.

Алла выдохнула:

— Разве это имеет сейчас хоть какое-то значение.

В ее голосе было столько печали, что Аркадий невольно прижал девушку ближе. И она подчинилась. Казалось, время застыло. Им обоим было все равно на остальных. В какой-то момент их пара оказалась рядом с Косым, что танцевал с яркой блондинкой Людмилой. Мишка ехидно подмигнул.

Около стола, где толпились и шумели гости, перемешались гимнастерки и пиджаки. Все говорили одновременно, и никто никого не слушал. Вечеринка вступила в следующую фазу.