Утро второго дня под Драконьим Хребтом наступило не с рассветом, который в этих проклятых глубинах оставался вещью сугубо декоративной и призрачной, а с тяжёлого удара по жердям клети, сопровождаемого хриплым окриком одного из надзирателей в этом голосе сквозила лишь скучная хозяйская уверенность и не слышалось ни капли ярости. Эта тварь обращалась к нам, как к затупившимся инструментам, брошенным вчера вечером в пыльный угол и вновь понадобившимся в работе. Всё тело ныло от вчерашних побоев, правый висок отзывался на каждое движение стреляющей болью, а рваная икра неприятно и остро напоминала о себе при каждом неудачном повороте стопы, но всё же это второе утро ощущалось мною иначе. Не могу сказать, что оно стало легче, просто внутри что-то окончательно щёлкнуло, превращая шок в холодную, рабочую готовность, и я понял, что за первую ночь в сырой клети успел уяснить одну простую и важную мысль, которая в подобном месте стоит жизни. Боль никуда не денется только оттого, что я сочту её неуместной или несправедливой, цепи не станут мягче, если я мысленно назову их временным неудобством, а псоглавые не проснутся людьми, как бы сильно мне ни хотелось найти в их звериных мордах хоть каплю сострадания.

Зато я вполне мог распорядиться собой чуть умнее, чем вчера, когда вся моя внутренняя жизнь сводилась к единственному и опасному желанию вцепиться кому-нибудь из конвоиров в глотку, чтобы утащить с собой на тот свет, если он есть. Желание это было по-человечески понятным, но в лагере Рваного Уха оно оказывалось совершенно бесполезным и даже самоубийственным, поэтому, пока нас вытаскивали из клетей и гнали в узкий проход, я думал уже не о ломоте в теле, а о том, как это самое тело не угробить раньше срока. С первых же шагов по неровному полу я поймал ритм нового дня, и этот ритм не понравился мне своей ледяной ясностью. Стоило мне невольно ускориться, как цепь на ногах начинала дёргать больнее и быстрее стирала кожу над косточкой, обещая к вечеру превратить ноги в кровавое месиво. Если стоило, наоборот, хоть немного замедлиться, как ближайший кинокефал тут же поворачивал голову, и я кожей чувствовал, как вместе с этим поворотом на меня настраивается всё внимание их грязной, но на удивление слаженной системы подавления. Если же я начинал слишком бережно щадить бок или повреждённую икру, движение моментально становилось деревянным, чужеродным и слишком заметным для опытного глаза надзирателя, так что вывод напрашивался сам собой — здесь нельзя было работать на пределе сил, пытаясь геройствовать перед самим собой, но и разваливаться в полутруп тоже не следовало, поскольку золотая середина заключалась в том, чтобы оставаться достаточно живым и не превратиться в удобную мишень для плети, будучи при этом достаточно обычным, чтобы не вызывать у тварей лишнего интереса. Вчера я понимал эту истину только умом, но сегодня тело начало усваивать её через пот, трение металла о кожу и саднящие мышцы, и это было даже полезнее любых слов.

Молдру я увидел уже в самом штреке, когда надзиратели развели нас по местам и погнали в привычную работу, причём в этой встрече не было ни капли драматизма, и именно своей будничностью картинка зацепила меня сильнее, чем могла бы любая пафосная сцена. Тёмная эльфийка не выглядела сломанной или подавленной, не пыталась играть перед врагом в гордую мученицу или мрачную воительницу и не тратила драгоценные силы на лишнюю мимику, а просто работала. При этом я успел заметить две мелкие детали, которые для стороннего человека не значили бы ровным счётом ничего, но для меня стали важными маркерами её состояния. Во-первых, она на ходу, почти незаметно, считала количество надзирателей в поле зрения, и делала это так же естественно, как человек отмечает взглядом выходы из незнакомой комнаты, а во-вторых, когда один из кинокефалов резко обернулся в её сторону, она опустила взгляд на камень с такой выверенной скоростью, какая бывает только у того, кто заранее просчитал чужое движение. Вчера нас вбили в этот лагерь, словно колья в землю, но сегодня мы уже начали жить внутри этого механизма, одновременно присматриваясь к его ржавым и кровожадным шестерёнкам, и это давало мне странное в данных обстоятельствах чувство опоры. Может мы проиграли бой, но в война ещё не окончена.

Наша работа по-прежнему оставалась всё той же каторгой, из которой ушёл свежий шок новизны, уступив место изматывающей рутине. Старые цвергские выработки не стали от повторного посещения гостеприимнее, под ногами всё так же хрустел мелкий каменный мусор, сверху на плечи постоянно сыпалась едкая пыль, а воздух в одних местах был сырым и затхлым, в других же — неожиданно сухим, как в давно заброшенной печи. Тяжёлое кайло в моих руках быстро напомнило о том, что вся романтика подземных тайн придумана людьми, которые никогда не махали инструментом в тяжёлых кандалах. Каждый неудачный взмах отзывался сначала в плечах, затем в пояснице, а после, с мерзким и точным опозданием, — в виске, где всё ещё пульсировала тупая память о камне, выпущенном по мне из пращи. Я старался заранее переносить усилие на те группы мышц, которые ещё держали нагрузку, и не давал себе сорваться на чистом упрямстве, хотя прежде я назвал бы такую осторожность бережливостью, а теперь понимал, что это банальная техника выживания, которую мой организм осваивал с той же неохотой, с какой старый пёс учится новым командам.

Постепенно лагерь начал раскрываться мне уже не как личное унижение, а как сложное и вполне логичное устройство, неприятное и вонючее, но рабочее. Кинокефалы, сколько бы мне ни хотелось в гневе считать их тупой стаей, на обычных зверей совсем не тянули, хотя в них и было много животного — и запах псины, и повадки, и тот способ, каким они иногда буквально принюхивались к рабу, прежде чем врезать ему по рёбрам древком или дать плетей. Они сбивались в группы быстро и естественно, словно не договаривались, а просто перетекали из состояния в состояние всей сворой разом, подчиняясь какому-то общему инстинкту, но при всём этом в их действиях просматривался очень неприятный человеческому глазу порядок. Одни гоняли рабов по штрекам, другие держали ключевую точку выхода, а третьи уходили наверх и возвращались спустя часы с добычей. Часть банды жрала, часть дрыхла, кто-то сторожил, а кто-то рылся в награбленном хламе, и весь этот лагерный порядок не разваливался, а работал. И работал, надо сказать хоть грубо и подло, но на редкость эффективно, словно единый организм с множеством лап, когтей, клыков.

Наблюдая за ними сквозь пелену пыли и собственной усталости, я всё больше убеждался, что самая опасная черта этих тварей заключается вовсе не в клыках и не в зверином чутье, а в их способности к слаженному и жестокому промыслу, поставленному давно на поток: взять живого, пригнать под плетями в нору, заставить работать до изнеможения, ударить при малейшем неповиновении и добить, когда инструмент окончательно выйдет из строя — всё это выглядело просто, без всякой поэзии, зато с понятным и гарантированным результатом. Им совсем не требовалось быть умными в нашем человеческом понимании этого слова, просто достаточно было оставаться привычными к своему ремеслу, и от этого знания становилось особенно тошно, потому что против отточенной рутины отдельному рабу было почти нечего выставить, кроме собственного упрямства и нескольких тайных козырей, которые пока никто не нашёл.

К обеду, если в этом подземном аду вообще существовало некое подобие распорядка, мне удалось выловить из обрывков чужих слов и короткого обмена фразами с Фэйей ещё пару важных деталей, которые совсем не улучшили моего настроения. Рваное Ухо вовсе не сидел здесь из трусости и не прятался в норе, как побитый шакал, хотя по морде ему действительно недавно прилетело от неких Фоду — название было незнакомым, но суть была ясна. Местный вожак залез под Хребет не для того, чтобы просто пересидеть лихие времена, а чтобы восстановиться и выгрызть себе прежнюю силу обратно, и Дег Малдур интересовал его не как древняя сказка для костра, а как вполне прикладной шанс снова стать опасным, богатым и значимым вождём. Эта мысль засела во мне колючим и неприятным осколком, ведь пока хозяева ищут, им жизненно нужны рабочие руки, и раб для них остаётся ценным инструментом, пусть и пустят его не задумываясь в расход, но стоило им действительно наткнуться на золото, артефакты или старые хранилища, как вся ценность лишних свидетелей моментально пошла бы вниз, подчиняясь той же базовой логике, по которой люди, не люди и твари режут друг друга из-за вещей, имеющих куда более низкую цену. Время здесь работало против нас, оно работало исключительно на Рваное Ухо, а значит, просто пережидать и копить внутреннюю стойкость было всё равно что сидеть на пороховой бочке, убеждая себя в том, что фитиль ещё достаточно длинный.

Именно поэтому, когда в глубине одного из старых и почти выработанных штреков мне попался странный участок стены, я сначала едва не пропустил его, а затем, наоборот, вцепился в него мысленным взором так, будто под слоем камня услышал собственное имя. В этом месте не было ничего эффектного. Ни таинственных рун, ни сияния, ни шёпота древних духов, который так любят приплетать к подземельям в беллетристике.

Снаружи это был просто кусок породы, загаженный вековой пылью, копотью факелов и следами прежних, неудачных ударов, но под моим кайлом он отозвался иначе — не мягче и не звонче, а именно глухо. Слишком глухо для сплошной и монолитной толщи, будто за этим слоем камня скрывалась пустота, не близкая и не очевидная, а отодвинутая вглубь и прикрытая чем-то более ровным, чем обычная жила. Я ударил ещё раз, действуя уже осторожнее и почти лениво, чтобы со стороны казалось, будто просто выбираю удобный сектор для замаха, и когда звук повторился, внутри меня созрело понимание, что здесь что-то не так.

Я не позволил себе замереть или начать ковырять стену с жадностью безумного кладоискателя, понимая, что старый я вполне мог бы совершить такую красивую и фатальную ошибку, но я нынешний просто зафиксировал факт и продолжил мерно махать кайлом, смещая удары чуть в сторону, чтобы не выдать свой интерес резкой сменой ритма. Камень поддавался с трудом, пыль лезла в рот, мешая дышать, а в голове параллельно шёл быстрый пересчёт вариантов. Если это старая кладка, она может вести в боковую выработку, если же это замурованный ход, он может оказаться тупиком или ловушкой. Главное же заключалось в том, заметили ли это до меня кинокефалы или они просто ходили по краю, стуча по стенам как попало и не понимая, во что именно бьют их рабы. Скрыть минутную заминку полностью мне всё же не удалось, и один из надзирателей, сутулый кинокефал с прокушенным ухом и мерзкой привычкой шумно дышать через пасть, окрикнул меня, когда я задержал удар на долю секунды дольше положенного. Я тут же сгорбился, перехватил кайло и начал тюкать в скалу с преувеличенной старательностью, которую от раба и ждут.

Тварь постояла рядом, глядя на меня с ленивым подозрением, которое у этой породы заменяло всякое мышление, затем сплюнула в сторону и убралась дальше по штреку. Снаружи я отделался лишь испугом, но внутри — теперь знал, что странный отклик мне не почудился, и понимал, что если там действительно что-то скрыто, то это может быть путём побега.

До конца смены эта мысль сидела во мне, словно глубокая заноза, и мешала ровно настолько, насколько вообще может мешать призрачная перспектива спасения в месте, где тебя планомерно лишают всякого будущего. Я работал, считал удары, прикидывал на глаз расстояние от стены до ближайшего поворота и одновременно следил за тем, чтобы моё лицо не оживало больше дозволенного. Любая надежда на фоне рабского ритма выглядит подозрительно, а слишком собранный или бодрый раб моментально вызывает у надзирателей вопросы, поэтому мне приходилось изображать ровно ту меру усталости и тупого подчинения, которую от меня ожидали. Это была крайне поганая и изматывающая работа, куда более трудная, чем просто рубить мечом первого встречного врага, потому что здесь требовалось не напряжение силы, а постоянное, выматывающее подавление собственных сил.

Цена такой маскировки напомнила о себе довольно быстро. Где-то ближе к вечеру, когда штрек уже начал сливаться в сплошную серо-чёрную кишку из камня, пыли и тяжёлого хрипа десятков людей, сверху с мерзким шорохом пошёл крупный кусок породы. Это не было полноценным обвалом или катастрофой, просто отслоился достаточно увесистый обломок, способный переломать кости и создать в лагере ненужную суету. Всё случилось в одно мгновение: один из рабов успел отскочить, другой замер от ужаса, а Фэйа, оказавшаяся не в том месте, лишь успела вскинуть голову вверх, и камень рухнул, придавил ей ногу и прижал к неровной стене так, что она даже не закричала сразу, а лишь резко выдохнула, словно из неё одним ударом выбили весь воздух.

Я увидел это слишком отчётливо и так же ясно осознал, что если прямо сейчас подам в мышцы накопленную Ци и рвану вперёд, то смогу помочь ей быстрее всех остальных. Я мог бы поднять этот камень один, но сделал бы это чересчур быстро для избитого раба, который к вечеру должен едва переставлять ноги под тяжестью кандалов. Я учился как осознанно недоигрывать собственную силу, торгуясь с собственной совестью, и это оказалось едва ли не больнее, чем любой пропущенный удар. Решение я принял в одно движение, хотя внутри оно отозвалось физической тошнотой от собственной осторожности. Я бросился к Фэйе вместе с остальными, рявкнул что-то злое и бессвязное, упёрся плечом в холодный край глыбы и подал в тело ровно столько внутреннего усилия, чтобы со стороны это выглядело как общий рывок нескольких измождённых людей. Камень поддался не сразу, и я продолжал давить, оглядываясь на чужие глаза и боясь проявить лишнюю мощь, пока ещё один раб не вцепился в породу рядом со мной, а третий подставил плечо, и только тогда я провел через мышцы Ци, и сделал вид, что мы вместе сдвинули глыбу настолько, чтобы вытащить Фэйю.

Она зашипела сквозь плотно сжатые зубы, когда её волокли по камням, и побледнела так сильно, что под слоем вековой грязи это стало заметно даже в тусклом свете факелов. Один из кинокефалов тут же налетел на нас, раздавая пинки и окрики скорее для порядка, чем по реальной необходимости, но меня он не отметил никаким особым вниманием, и это было самым мерзким чувством за весь день. Я помог товарищу, не выдал себя и поступил правильно с точки зрения стратегии, но внутри остался привкус чего-то грязного, будто я только что не спасал человека, а занимался постыдным торгом с миром за право остаться незамеченным, и этот привкус не смывался ни усталостью, ни даже привычной для меня самоиронией.

До клети я добрался уже на той стадии усталости, когда она из тебя тихо и методично высасывает всякую форму, оставляя лишь пустую оболочку. На ужин нас кормили баландой из хлебного корня и костей, и варево это выглядело так, будто кто-то с ненавистью кипятил в одном котле древесную труху и горькую память о мясе. Неожиданно, но это оказалось сытно и даже съедобно, а если подсолить бы ещё…

Я ел молча, механически поглощая похлёбку, потому что она выполняла одну-единственную функцию — не давала телу окончательно свалиться.