Я проснулся за час до рассвета, застряв в том странном состоянии, когда память о снах ещё достаточно сильна, чтобы управлять поступками. Уверовав, что слышал снаружи коровника чьи-то шаги, я поднялся и раздвинул двери. В лунном свете мне почудились выстроенные шеренгами яблони, заполняющие пастбище до самой старой стены, — сад из серебра и теней. Над их верхними ветвями светилась белая точка — слишком яркая для звезды. Планета — наверное, Юпитер. Рядом несколько ярких звёзд, а там, в просвете между деревьями, оранжевая искра, которую даже я мог опознать — Марс. В том полусонном состоянии я был уверен, что через сад идёт тропа, а за стеной — более тёмный и густой лес, полный тайных мест и скрытых обитателей.

Затем я моргнул — и передо мной снова было просто пастбище, старая стена и поля зерновых за ней.

Вернувшись в коровник, я порылся в сундуках, которые Молли прислала из Лондона, и извлёк старинную латунную примус. Когда я встряхнул её, внутри что-то ощутимо плескалось — парафина было достаточно.

Как только я получил сообщение от Лесли, я позвонил инспектору Поллоку из Департамента профессиональных стандартов, моему назначенному контактному лицу в группе, расследующей должностное преступление Лесли. Я сообщил ему, что Лесли вышла на связь, и привёл подробности. Он велел не отвечать, пока он не успеет оценить ситуацию. Я сказал, что подожду.

Примус лежал в деревянном футляре с медной кастрюлькой и крышкой и резервуаром с уайт-спиритом для розжига. Я тренировался зажигать такую с помощью «люкса», чтобы испарить парафин, но не хотел выключать телефон на случай, если Лесли напишет снова. Мне потребовалось меньше пяти минут, чтобы набрать воды из ванной, накачать давление, поджечь уайт-спирит, дождаться, пока загорится основная горелка, и поставить кастрюльку. Найтингейл рассказывал, что такой пользовался Амундсен по пути к Южному полюсу, а Хилари и Тенцинг тащили одну на склоны Эвереста.

Глубже в сундуке я нашёл потрёпанную жестяную коробку из-под печенья, где лежали полпачки крекеров «дайджестив», несколько пакетиков чая, засахаренные коржики в рисовой бумаге и бутылка патерсоновского «Кэмп кофе»[71] — настолько старого, что на этикетке сикх[72] всё ещё стоял, поднося поднос сидящему горному генерал-майору. Я решил не рисковать — не в последнюю очередь потому, что «Кэмп кофе» славится отсутствием кофеина.

После разговора с ДПС я позвонил Найтингейлу и рассказал о Лесли. Он, казалось, был впечатлён этим как тактикой.

— Довольно ловко нас прижимает, не так ли? — сказал он. — Я как раз подумывал последовать за тобой в Херефордшир.

— А как же майор-товарищ?[73] — спросил я.

— О, думаю, я взял бы и её. И Тоби, — сказал он. — Получилась бы славная прогулка. Но если Лесли знает, что ты за городом, я не могу отлучиться дальше, чем на быструю вылазку из Фолли. — И то, что бы ни скрывалось за дверью в подвале. То, что, как я начинал подозревать, Найтингейл остался в Фолли, чтобы защищать. Он не собирался оставлять это без присмотра.

Так что подкрепления не будет. Кроме Беверли, которая, казалось, больше интересовалась рекой Лагг, чем делом. Мне хотелось спросить Найтингейла об Эттерсберге и о том, что именно скрывается за чёрной дверью в подвале Фолли, но я струсил и попросил его поискать в литературе упоминания о единорогах и брауни.

Он сказал, что посмотрит, хотя почти уверен, что брауни считаются полностью мифическими.

Инспектор Поллок перезвонил и сказал, что я должен вступить с Лесли в разговор.

— Тяни время, — сказал он. — И если сможешь выманить её на прямой телефонный разговор, тем лучше.

Ему не нужно было говорить, что любая коммуникация — друг полицейского, что даже если мы не можем отследить твой звонок, сам факт, что ты говоришь, что-то нам сообщает, и каждый зашифрованный намёк, каждое отрицание, каждое странное высказывание о чём-то говорит. Даже если это всего лишь о том, что ты отчаянно нуждаешься в разговоре с кем-то.

Ему не нужно было говорить, что они отслеживают мой телефон.

Так что я ответил: Работаю. Ты где?

А затем занялся бумажной работой, а после — лёг спать и видел во сне яблони в лунном свете.

К счастью, брифинг прошёл не в тесном кабинетике Уиндроу, а на террасе первого этажа, нависавшей над столовой, как капитанский мостик у севшей на мель лодки. Возможно, это было бессознательное желание не придавать слишком много легитимности «фалконовской» оценке, но скорее всего — чтобы Уиндроу мог тайком выкурить сигарету. Мы стояли там в прохладной утренней тени, наслаждаясь холодным воздухом, пока восток золотился под небом цвета пудры.

Наступил День 6, и дела становились немного отчаянными. Эдмондсон протянул мне газету с заголовком: «ПОЛИЦИЯ ПОДВОДИТ ХАННУ И НИКОЛЬ, ЗАЯВЛЯЮТ ЖИТЕЛИ».

— Если не кормить собак, — сказал Уиндроу, — они укусят.

Я проверил авторскую строку — всегда полезно знать, с кем не разговаривать в следующий раз, когда у тебя есть сочная информация. Но имени я не узнал — Шэрон Пайк.

— Пишет колонки в паре национальных изданий, — сказал Эдмондсон.

— Что она делает на первой полосе? — спросил я.

— Считает себя местной, — сказал Уиндроу.

— У неё коттедж в Рашпуле, — сказал Эдмондсон. — Слышал, большую часть времени она проводит в Лондоне.

Я внезапно вспомнил её — во время наших с Домиником бесплодных поисков деревенской вестигии. Это была стройная черноволосая женщина в узких джинсах и лососевом кардигане. Я помнил, что она задавала много вопросов, и поспешно прокрутил в памяти, не наговорил ли лишнего.

Уиндроу, должно быть, заметил выражение моего лица.

— О вас она пока не упоминала, — сказал он.

Мне совсем не понравилось это «пока».

Уиндроу прикурил вторую сигарету от первой и глубоко затянулся, словно пытаясь заполнить дымом каждый кубический сантиметр лёгких.

— Запасаюсь перед тем, как придётся вернуться внутрь, — сказал он.

Эдмондсон взглянул на часы и посмотрел, где солнце поднимается над дальними холмами.

— Такова твоя оценка? — спросил он.

— Прежде чем начать, сэр, я должен спросить, сколько именно «фалконовской» информации вы хотите услышать.

Эдмондсон моргнул, а Уиндроу почесал подбородок.

— Сколько ты обычно выдаёшь? — спросил Уиндроу.

— Столько, сколько людям комфортно, — сказал я. — Некоторые не любят, когда упоминают «М»[74]. Другие не против, но хотят объяснений для вещей, которые мы не можем объяснить.

— Парень, — сказал Уиндроу, — мы настолько отчаянны, что возьмём всё, что ты можешь дать.

Я начал с того, что уже им говорил: телефоны поджарила магия на Вайтвей-Хеде, где Тропа Мортимеров пересекается с Бирчер-Коммон. В лесах к юго-востоку вдоль тропы происходит нечто сверхъестественное, что, если это та же самая сущность, что и невидимый «Мой маленький пони» Николь, может быть связано с её исчезновением и исчезновением Ханны.

— Если невидимый пони действительно появился на вечеринке по случаю дня рождения, — сказал я, — то у нас есть чёткий путь из Рашпула на Вайтвей-Хед и затем на запад по Тропе Мортимеров к тому месту, где мы вчера нашли мёртвую овцу.

— Нам всё равно пришлось бы рано или поздно зайти в эти леса, — сказал Эдмондсон Уиндроу.

— У меня есть основания полагать, что нечто странное локализовано именно в этой области. А также есть исторические зацепки, которые стоит отработать, и я хотел бы привлечь специализированную помощь, — сказал я.

— Это будет Беверли Брук, двадцать лет, проживающая по адресу Беверли-авеню, Лондон, SW20? — спросил Уиндроу.

Ну конечно, они её проверили — наверняка через Доминика.

— Так точно, сэр.

— И кто она? — спросил он. — Конкретно?

— Лучше думать о ней как о консультанте, — сказал я.

— Боже правый, — сказал Эдмондсон. — Ты хочешь сказать, что она… — Он заколебался, поскольку его обязательное обучение разнообразию заставило его споткнуться о слово «вуду» или, возможно, «знахарка», — я не мог определить. — …традиционная спиритуалистка? — Это впечатлило меня до чёртиков, и мне захотелось согласиться, просто чтобы вознаградить такие доблестные усилия. Но одно дело — утаить информацию от старшего офицера и совсем другое — скормить ему ложные данные.

— Не совсем, сэр, — сказал я. — Просто есть люди, которые заговорят с ней, но не станут говорить с нами.

— Люди? — сухо спросил Уиндроу.

— Особенные люди, сэр, — сказал я. — Пчёлы избегают этой области. Поэтому мы думаем, что там что-то происходит.

Я подождал, не спросит ли кто-нибудь, являются ли пчёлы «особыми людьми», но, к счастью, у обоих были дела поважнее.

— Что ты собираешься делать дальше? — спросил Уиндроу.

— Я хотел бы повторно опросить обе пары родителей, — сказал я. — Узнать, что им известно о невидимой Принцессе Луне. А затем осмотреть Покхаус-Вуд и пару других мест, которые всплыли в литературе.

— Тебе будет трудно заставить Дерека или Энди прервать поиски, — сказал Эдмондсон. — Так что поговори с ними как можно скорее — до того, как мы снова начнём операцию.

— Я попрошу Коул организовать повторный опрос матерей, — сказал Уиндроу.

Из столовой донеслись голоса — сотрудники МСГ прибывали в поисках кофе.

— Пора нам туда, — сказал Эдмондсон. — Ты готов?

— Ещё одну сигарету, — сказал Уиндроу.

Энди дошёл до точки, когда он будет продолжать, пока кто-нибудь не скажет ему остановиться. Даже в ярком утреннем солнце он выглядел серым и уставшим. Очередные поиски должны были начаться на Бирчер-Коммон, где было достаточно места для парковки полицейских и добровольцев. Я отвёл Энди Марстоу за фургон «Пежо» в оранжево-жёлтой раскраске с гербом полиции Уэст-Мидлендс и спросил, знает ли он что-нибудь о невидимом друге Николь Лейси. Он просто уставился на меня пустым взглядом и сказал, что не понимает, о чём я говорю. Я бы предпочёл, чтобы он потребовал объяснить, почему я трачу его время. Что просто показывает: никогда не желай того, чего на самом деле не хочешь получать.

— Какого хрена это за бред?

Дерек Лейси уставился на меня, когда я задал ему тот же вопрос. Он был краснолицым и нервным, и, если я хоть что-то понимаю, находился примерно в одном дне от того, чтобы развалиться на части. Его голос был злым, но глаза — печальными, умоляющими, желающими знать, зачем я мучаю его этими глупыми вопросами. Я успокоил его с помощью запатентованного «спокойного полицейского голоса», стараясь держаться на расстоянии. К счастью, штатских успокаивать легче — форма имеет тенденцию провоцировать людей, но в любом случае важно сохранять спокойствие, но твёрдость. Вот тут-то и пригождается двухлетняя стажировка в Вест-Энде.

Я объяснил, что мы — и это всегда «мы», когда имеешь дело с раздражёнными гражданами, — перепроверяем каждую возможную точку контакта между Ханной, Николь и внешним миром.

— Когда дети говорят о выдуманных друзьях, — сказал я, — иногда они имеют в виду реального человека. Понимаете, если вы не хотите, чтобы родители ребёнка знали, что вы с ним разговариваете… вы говорите ребёнку никому не рассказывать, говорите, что случится что-то плохое, если он расскажет. Но дети любят болтать, особенно они любят рассказывать о своих друзьях. Особенно если те интересные или непослушные. Я имею в виду, какой смысл в интересном или непослушном, если нельзя об этом никому рассказать?

В глазах Дерека появилось странное выражение, и я подумал, что, возможно, мне стоило избегать аспекта «чужой опасности» в своей маленькой речи. Поделом мне за то, что я выдумываю на ходу. Затем он провёл рукой по редеющим волосам и глубоко вздохнул.

— Да, — сказал он. — Теперь я понимаю — извините. Какой был вопрос?

Я повторил вопрос, и он пожал плечами.

— О да, я помню Принцессу Луну, — сказал он. — Я думал, это уже прошло. Ники требовала дополнительные сладости для Принцессы Луны, а потом сама их сжирала. Вики сильно нервничала из-за этого — все эти статьи о детском ожирении в воскресных женских приложениях.

По-видимому, там была одна из тех материнско-дочерних борьб за власть, которые так оживляют жизнь моих маминых родственников, и Дерек предпочёл в неё не ввязываться. В конце концов Николь перестала говорить о своём выдуманном друге, и Дерек просто решил, что это была фаза.

— Если только он не был настоящим, — сказал он. — И однажды просто не ушёл.

И сколько же невидимых друзей на самом деле не выдуманы, спросил я себя, когда он ушёл к поисковой группе. Что, если такого дерьма гораздо больше, чем даже Фолли подозревает? Что, если это касается не только детей — а ещё и шизофреников?

Я ношу с собой блокнот со списком таких вопросов, и он становится длиннее с каждым месяцем — особенно с тех пор, как Найтингейл сделал ответы на них условием моего продвижения по формам и премудростям.

По словам сержанта Коул, Виктория Лейси и Джоанн Марстоу проводили утро вместе в доме Марстоу, пока заботливые родственники (у Джоанн их почти столько же, сколько у моей мамы) отвезли двух старших мальчиков на день в Херефорд. Когда я прибыл на внезапно — и подозрительно — чистую и аккуратную кухню, я застал обеих матерей сидящими по разные стороны стола, а сержант Коул устроилась в торце в качестве фактического рефери. Между женщинами можно было жарить яйца, и я чуть было не развернулся и не вышел обратно.

— Питер, — сказала Джоанн. — Хочешь чаю? — Она уже вскочила и засуетилась, прежде чем я успел ответить, так что я сказал «да» и намеренно сел на её место, чтобы разбить конфронтацию.

Виктория уставилась на меня, когда я сел, её лицо было маской.

— Это правда, что вы спрашивали о глупых выдуманных друзьях Ники?

Я скормил ей ту же лапшу, что и её мужу, и, думаю, она купилась или, по крайней мере, была готова убедить себя, что полиция не сошла с ума окончательно.

— Кто хочет чаю? — спросила Джоанн.

Я снова сказал «да», Виктория сказала «нет», а сержант Коул тоскливо посмотрела на кухонную дверь.

— Вы знаете, как бывает с детьми, — сказала Виктория. — Как только они зациклятся на какой-то идее, они не отпустят — чем больше пытаешься их остановить, тем сильнее они за неё цепляются. Но нельзя же всё время им потакать — правда?

Джоанн плюхнула кружку чая передо мной, и я спросил, утверждала ли Ханна когда-нибудь, что встречала Принцессу Луну.

— Ханна говорила, что её можно увидеть только в полнолуние, — сказала Джоанн, садясь со своим чаем. — Я помню, потому что она настояла, чтобы её чёртов день рождения был именно в ту ночь.

— Я удивлялась, почему ты это сделала, да ещё и так поздно, — сказала Виктория.

— Луна должна была подняться только после девяти вечера, не так ли? — сказала Джоанн. — Я думала, они взяли эту чушь из того фильма про хоббита.

— Я не помню единорога во Властелине колец[75], — сказала Виктория.

— Нет, это было в письменах на карте, — сказала Джоанн.

Виктория оторвала ниточку от плеча своей блузки.

— Кажется, я не очень-то обращала внимание, — сказала она. — Всё это казалось довольно глупым.

— Они заставили нас сходить на фильм дважды, — сказала Джоанн. — Они ждали следующую часть.

Джоанн отпила чай и посмотрела в окно.

Я воспользовался возможностью, чтобы украдкой проверить фазы луны на телефоне — 26 апреля было полнолуние.

— Я помню, когда они только пропали, мы думали, что они могли выскользнуть, чтобы посмотреть на луну, — сказала Джоанн. — Не так ли, Вики?

Этого не было в их первых показаниях — я заметил, как сержант Коул моргнула.

Виктория неохотно кивнула.

— Вслед за луной, — сказала Джоанн. — Как в прошлый раз.

— Думаю, я всё-таки выпью чаю, — сказала Виктория. — Если ты не против.

— Конечно, — сказала Джоанн и встала.

— Они уже сбегали раньше? — спросила сержант Коул примерно за две секунды до того, как я успел осознать последствия.

— Нет, — сказала Виктория. — Не Ники и Ханна, но они говорили об этом. Как об игре — следовать за луной.

— У них была песенка, — сказала Джоанн, вытаскивая пакетик чая и бросая его в раковину. — «Скоро-скоро мы уйдём, за луной пойдём»[76].

— Это не очень рифмуется, правда? — сказала Виктория.

Я задал несколько дополнительных вопросов, но Виктория старалась не замечать всю эту «ситуацию с выдуманным другом», как она выразилась, а у Джоанн трое мальчиков младше десяти лет, и она редко могла слышать себя, не то что Ханну.

Поскольку пресс-пул расположился лагерем у парадной двери, я вышел через чёрный ход, перепрыгнул через садовую изгородь и оказался на неофициальной — определённо не общественной — тропе, идущей позади домов. Теперь, когда я знал, что искать, я заметил, что почти вся застройка конца двадцатого века в деревне была возведена на месте списанных фруктовых садов. В некоторых местах старая линия изгороди стала границей задних садов. Один остаток изначальных садов сохранился за Старым пасторским домом, и я увидел понижение в его задней стене, через которое две одиннадцатилетние девочки могли бы легко перелезть. Это должна была быть их полусекретная тропа. Неудивительно, что они были неразлучны с тех пор, как научились говорить, — это было как иметь свой собственный тайный сад.

В сентябре паре пришлось бы расстаться — Николь должна была пойти в школу Lucton School, платную, а Ханну ждала обычная школа в Лемстере. Страх перед этой разлукой выдвигался как одна из причин, по которым они могли сбежать вместе. Интересно, каково это — расстаться? У меня не было друзей, которые пошли бы в дорогие школы, если не считать Найтингейла.

Тропа вывела меня на переулок у Спринг-Фарм, и, пройдя срезкой через заднюю часть кладбища — Рашпул был достаточно старой деревней, чтобы иметь два кладбища, — я оказался на парковке «Лебедя в тростниках», где меня ждала Беверли с «Асбо». И всё это — не привлекая внимания прессы.

Мы с Беверли припарковали «Асбо» у «Приречного трактира», перешли мост и нашли официальную пешеходную тропу Тропы Мортимеров в сотне метров дальше. Мы пошли по ней до очередных ворот и перелаза, пересекли ещё одно поле, съеденное до зелёной щетины овцами, затем перелезли через забор из колючей проволоки на кочковатое поле с высокой травой. Тропа была едва заметна как слегка утоптанная диагональ, но, к счастью, мы видели следующий перелаз в дальнем углу. Одинокая коза наблюдала, как мы проходим мимо, — наверное, мы были самым интересным, что случилось с ней за всё лето.

На середине поля я остановился, чтобы сориентироваться по телефону. Мы были менее чем в трёхстах метрах от того места, где нашли мёртвую овцу. Я посмотрел и смог разглядеть, где она лежала, — в следующем поле.

Покхаус-Вуд оказался не тем, чем я ожидал. Во-первых, ему не хватало многих деревьев. Легко было увидеть, где он был — грубый прямоугольник расчищенной земли на крутом склоне, спускающемся к тропе у реки Лагг. Свежепосаженные саженцы стояли в белых защитных цилиндрах, как шеренги воинских могил, а между ними кустарник и трава были пронизаны пурпурными куртинами наперстянки. Я узнал их, потому что загуглил растения после того, как увидел заметки Хью, — знаменитый источник дигиталиса, который в малых дозах может спасти жизнь, а в больших — убить.

Недостающие деревья объяснялись табличкой на калитке-поцелуйчике[77], которая от имени Национального фонда приветствовала нас в Покхаус-Вуд и сообщала, что эта территория была расчищена и засажена хвойными в 2002 году, а теперь снова расчищена и засажена местными лиственными породами чтобы восстановить красоту и природоохранную ценность этих важных местных лесов. Там был контактный номер Крофт-Касл, который я записал.

Согласно карте на моём телефоне, пешеходная тропа шла вдоль реки до исторической мельницы у Мортимерс-Кросс. Ступеньки, вырубленные в склоне и укреплённые досками, обозначали, где тропа вела вверх на гребень. Мы не должны были заниматься поисками как таковыми — полностью руководимая специалистом по поиску группа была на час позади нас. Но я хотел осмотреться, пока все эти сорок вторые размеры не растоптали землю.

На вершине ступенек была ещё одна дорога, на этот раз прорубленная горизонтально по склону холма и спускавшаяся к пересечению с пешеходной тропой у реки.

— Лесозаготовительная дорога, — сказала Беверли. — Поэтому её пришлось выравнивать. Знаешь, это немного странно.

— Хорошо, — сказал я. — Странное мы и ищем.

— Я не думаю, что это та странность, — сказала она. — Понимаешь, этот участок земли, на котором мы стоим, принадлежит Национальному фонду, но управляется Лесной комиссией[78].

Роль которой заключалась в том, чтобы бороться с тем, что Великобритании грозила потеря лесов, которые тогда были стратегическим национальным ресурсом, потому что из них делали… ну, всё. Это было до того, как «Икеа» появилась, подкреплённая бескрайними просторами шведских лесов, сказочной родиной фашистских байкерских банд, депрессивных детективов и оборотней.

— Правда? — спросил я. — Оборотней?

— Я слышала, — сказала Беверли.

Неудивительно, что детективы были депрессивными, подумал я. И только-только удержался от просьбы о дополнительной информации — приоритеты и всё такое.

— Они бы вырубили древний лес и посадили западную тсугу или пихту Дугласа, наверное, — сказала Беверли. Потому что в те времена нужно было дерево с прямым стволом, которое быстро растёт и легко поддаётся уходу. Затем, в конце шестидесятых, людям начало приходить в голову, что в лесовосстановлении есть нечто большее, чем просто посадка кучи деревьев. К началу 1980-х кто-то изобрёл слово «биоразнообразие», и владельцам сельскохозяйственных земель, которые до тех пор весело индустриализировали ландшафт, сказали, что они должны вернуть всё как было — на самом деле, лучше, чем было, если вы не против.

— Когда Национальный фонд взял это место, они, вероятно, обозначили его как ЛДДА[79], — сказала Беверли. Что означало «Лесные Древостои на Древнем Археологическом[80] Участке», что вело к следующему вопросу: что, чёрт возьми, такое древний лес?

— Его называют Диким Лесом, — сказала Беверли, и, по словам мужчин и женщин с серьёзными бородами и слегка растрёпанными волосами, которые сделали своим делом знание этого материала, он когда-то покрывал бо́льшую часть острова Великобритания. Затем, 6000 лет назад, появились фермеры со своими навороченными генетически модифицированными культурами и начали вырубать лес. А то, что они не вырубили, съели их искусственно выведенные мутировавшие коровы, овцы и козы. К Средним векам почти всё исчезло, и Британия вступила в Наполеоновские войны в отчаянной нужде в древесине.

— Почему ты всё это знаешь? — спросил я.

— Только об этом все, кто работает в сельской местности, и говорят, — сказала она. — Это и причудах режима субсидирования ЕС, и о том, какие злые супермаркеты. В любом случае, наземный покров имеет решающее влияние на уровень воды и скорость потока, так что будьте уверены, мы все в этом заинтересованы — даже Тайберн[81], который практически ливнёвка от начала до конца.

Беверли указала на деревья, которые оставили стоять, когда расчищали территорию. Длинная полоса их шла вдоль берега реки и у пешеходных троп.

— Это намеренно. Это остатки древних лесов, — сказала она.

— А что именно странно?

— Время, — сказала она. — Нельзя просто взять и расчистить десять гектаров коммерческого леса — который, помимо прочего, стоит кучу денег. Так что обычно вы ждёте, пока текущий урожай западной тсуги или пихты Дугласа созреет, а затем вырубаете их и сажаете исторически подходящие лиственные породы. Лесное хозяйство — не для людей с короткой концентрацией внимания.

Но, судя по датам, которые мы видели на табличке, деревья были лишь на полпути к зрелости, когда их срубили.

— Это был бы серьёзный убыток, и сомневаюсь, что Лесной комиссии это понравилось.

— И это то, что странно? — спросил я.

— Я же говорила, это не та странность, которую ты искал, — сказала Беверли. — Что ты хочешь делать сейчас?

Я оглянулся. Квадратная башня церкви Эймстри была видна на другой стороне реки, а вверх по дороге у моста я мог разглядеть фахверковую мешанину «Приречного трактира». Среди саженцев было жарко и открыто, воздух стоял неподвижный и душный. Было соблазнительно просто спуститься обратно, войти в бар и выпить пива или девять. Я повернулся и увидел, что Беверли смотрит на меня с беспокойством.

— Что?

— Ничего, — сказала она.

— Давай поднимемся немного, — сказал я.

И мы пошли по тропе, которая поднималась по диагонали по верхнему склону того, что ещё через двадцать лет или около того должно было стать древним Покхаус-Вудом. Мы получили представление о том, как это могло бы выглядеть, когда тропа свернула налево в зрелую полосу лиственных деревьев. Возле дальнего края деревьев тропа стала достаточно крутой, чтобы пришлось помогать себе руками на последнем участке, а это означало, что мои глаза оказались как раз на нужной высоте, чтобы заметить маленькую полоску розового, свисающую с пряди колючей проволоки, справа от перелаза.

Она была сантиметр в ширину и около шести в длину. Толстая розовая хлопковая нить, того же оттенка, что и капри Николь Лейси, в которых, как полагали, она была, когда вышла из дома. Я замер и сказал Беверли остановиться. При спуске с тропы нужно будет соблюдать осторожность, чтобы не загрязнить место ещё больше.

Я наклонился вперёд, закрыл рукой рот и приблизился настолько, насколько осмелился. Когда я убедился, что нет никакой обнаружимой вестигии, я откинулся назад и выругался.

— Что там? — спросила Беверли.

Я кивнул на полоску ткани. Вдоль одного края виднелось характерное красновато-коричневое пятно.

Мы полицейские. Мы привыкли к разочарованиям. Но я никогда не был в комнате, полной таких унылых копов, как на вечернем брифинге в День 6.

Уиндроу и Эдмондсон были хороши, но не было никакой возможности скрыть череду отрицательных результатов. Поступали сообщения со всей Великобритании, Европы и даже дальше. Полиция выезжала от Абердина до Марселя, что было обнадёживающим и одновременно совершенно бесполезным. В делах о пропавших детях рутина хороших и плохих новостей всегда такова: плохая новость — мы их ещё не нашли, а хорошая новость — мы их ещё не нашли…

Но мы нашли полоску розовой ткани. Меньше чем через две минуты после того, как я сообщил о ней, над головой пролетел вертолёт, и менее чем через десять минут ведущие элементы поисковой группы в Эймстри прибыли — краснолицые, потные и доказывающие, что они намного выносливее меня. Они помогли оцепить место, но, когда народу прибавилось, мы с Беверли тактически отступили.

Уиндроу и Эдмондсон пригласили меня в участок, где мы провели двухчасовое обсуждение того, что привело меня именно на эту тропу именно в это время. Проблема заключалась в том, что поисковая группа прошла всю Тропу Мортимеров в День 2, и этой розовой полоски ткани там не было.

Когда об этом сообщили на брифинге, по рядам прошла рябь. Я знал, о чём они думают: похищение, храбрая, но тщетная попытка побега, поимка похитителем, затем паника. За которой, с неумолимой логикой, следуют смерть и избавление от тела.

Когда всё закончилось, я выскользнул на террасу, чтобы проветрить голову.

Было ещё достаточно близко к закату, чтобы небо было тёмно-синим, а не чёрным, но уже стало прохладнее. С запада дул отчётливый ветерок, доносящий обрывки Джеймса Брауна и гул генераторов — гул ярмарочного аттракциона, столь же неоспоримый, как разогревающаяся волынка. Гораздо ближе, внизу, я слышал беспокойный ропот пресс-пула, лижущего стены участка.

Мой телефон пиликнул. Абонент определился как «скрытый», но я знал, кто это.

Чо вы девочек до сих пор не нашли?

Беверли ждала меня у коровника — что было бы обнадёживающим в любую другую ночь. Дверь была открыта, и горел свет, отбрасывая жёлтый прямоугольник на дно сада и в пустой сад за ним.

Либо я оставил дверь открытой, либо Беверли взломала её.

— Мама Доминика дала мне запасные ключи, — сказала она.

— Хорошо порылась? — спросил я.

— Да, спасибо.

— Прекрасно, — сказал я. — Я иду спать. Можешь делать что хочешь.

— Ты грёбаный ненормальный, — сказала она.

— О, только не начинай.

Она шагнула так, что оказалась на моей линии взгляда.

— Я понимаю, у тебя есть самообладание и всё такое, — сказала она. — Я понимаю. Но ты просто… грёбаный ненормальный, Питер.

— Ладно, — сказал я. — Тоже можешь идти в постель, но я всё равно буду спать.

— Ты думаешь, я об этом говорю? — Беверли скрестила руки на груди.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказал я. — Почему бы тебе просто не сказать?

— Ты держал Безликого в руках, — сказала она. — И твоя лучшая подруга всадила тебе нож в спину, и ты такой: «О, ну что ж, когда-то выигрываешь, когда-то проигрываешь — хо-хо-хо». Что, блядь, ненормально.

— И ты думаешь, это помогает?

— Я думаю, было бы полезно, если бы ты хотя бы немного разозлился, — сказала она. — Я не прошу тебя зеленеть и устраивать погромы, но, знаешь, проявить немного недовольства было бы не лишним при данных обстоятельствах.

— Как ты? — сказал я, потому что я безнадёжно туп. — Закатить истерику — затопить несколько домов?

— Это другое, — сказала Беверли по существу. — И, кроме того, иногда это ты злишься, а иногда — исключительно сильные дожди в твоём водосборном бассейне. Честно говоря, иногда трудно отличить одно от другого. Но это я, правда? Я богиня, Питер, существо темперамента и каприза. Я должна быть своенравной и изменчивой — это практически моя должностная инструкция. И это не обо мне.

— Чего ты хочешь от меня, Беверли? Только ради тихой жизни.

Беверли повернулась и указала на одинокое дерево, стоявшее у садового забора. Оно было корявым и скрюченным; лучшее, что я мог сказать — лиственное.

— Почему бы тебе не взорвать это дерево? — сказала она.

— Что?

— Дай ему молнию, вырви его с корнем, повали — подожги? — Она замолчала.

— Что оно мне сделало? — спросил я.

— Это дерево, — сказала Беверли.

— Не могу, — сказал я.

— Здесь недалеко деревьев мало, — сказала она. — Они не заметят. И на случай, если ты волнуешься, никто в нём не живёт и магически с ним не связан. Возьми часть этой злости и выпусти её — тебе станет легче.

— Не могу.

— Да можешь, — сказала она.

— Не могу.

— Что с тобой не так?

— Не могу, — медленно сказал я. — Это, блядь, так не работает, понятно? Дело не в злости, не в любви и не в силе грёбаной дружбы. Дело в концентрации, в контроле. — Достаточно трудно создать форму, когда ты голоден, не то что когда ты зол. — Так что ты видишь, как форма катарсического освобождения это немного… дерьмово.

Беверли склонила голову набок и долго смотрела на меня.

— Ладно, — сказала она и, оглядевшись у основания дерева, подняла кусок ветки чуть длиннее бейсбольной биты. — Ударь его палкой вместо этого.

— Если я ударю дерево, — сказал я, — ты от меня отстанешь?

— Может быть.

Она улыбнулась, когда я взял ветку. Полная луна висела над крышей бунгало, и я вспомнил, как в полусне видел пустой сад, полный деревьев. Я подошёл к дереву, размахнулся одной рукой — удар выбил ветку из моих пальцев.

— Это жалко, — крикнула Беверли.

Я подхватил ветку и замахнулся на дерево.

— Слушай, — сказал я. — Я знаю, что вы, деревья, что-то замышляете.

И я с силой ударил его веткой, держа хватку свободной, чтобы на этот раз не выпустить, — раздался удовлетворяющий удар.

— Значит, прошлой ночью мне не приснилось, — сказал я. — Но это были не сны, да?

Удар.

— Это были деревья-призраки…

Удар.

— Не так ли? Потому что люди оставляют после себя след. Так почему бы и деревьям?

Удар. — Кусочек коры отлетел от ствола.

— След не обязательно должен быть большим, потому что вы существуете грёбаные годы — не так ли?

Удар.

— Но вы не можете говорить, потому что вы, блядь, деревья, так что на самом деле весь этот грёбаный усиленный допрос — пустая трата времени. — Я опустил ветку. — Как будто это всегда не было пустой тратой времени.

Я ударил чёртово дерево изо всех сил, так сильно, что онемели ладони, так сильно, что треск эхом отразился от старой стены. Потому что это всегда пустая трата времени — все эти поспешные, злые, глупые поступки. Они никогда не решают проблем. Потому что в реальной жизни этот прилив адреналина и ярости просто делает тебя тупым, а красная пелена перед глазами ведёт тебя прямо в суд за что-то отягчённое — нападение, побои, глупость.

Я снова ударил дерево, и моим рукам стало ещё больнее.

Потому что злость не помогает, и слёзы не помогают, и мольбы не помогают, и даже просто грёбаные попытки быть разумным не помогают. Потому что она лишилась лица, чувак. Потому что это было похоже на потерю своей идентичности. Потому что ты смотришь в зеркало, и оттуда смотрит уродливый незнакомец. И что бы я делал на её месте, если бы мне дали такой выбор? — будто там вообще могло быть решение. И злость не вернёт её лицо и не отменит выбор, который она сделала. Так же, как она не помогала, когда папа не вставал с постели или когда мама просто прямо заявляла, что твои вещи нужны кому-то другому. Когда люди, от которых тебе что-то нужно, больше заинтересованы в чём-то другом.

В какой-то момент палка сломалась.

Наверное, были мужские слёзы.

Возможно, Беверли Брук уложила меня в постель, а возможно, я сделал это сам, как делал всегда.

Я проснулся от того, что шторы были открыты, а кровать залита солнечным светом.

Я залез в душ, и горячая вода обожгла ладони. На обеих руках были царапины и порезы.

— Думаешь, это плохо, — сказал я своему отражению в зеркале ванной. — Ты бы видел другого парня.

Когда я вышел из душа, я размял плечи и потянул шею. Мне стало лучше, но в груди всё ещё был камень, когда я думал о Лесли. Некоторые вещи не исправляются парой часов первобытного крика — или чем бы это ни было, чем я занимался прошлой ночью.

Наступил День 7 — Ханна и Николь всё ещё были пропавшими.

Время «я» кончилось. Предстояла работа.