Должно быть, я уже какое-то время не спал, потому что отчётливо услышал пиликанье одноразового телефона, хотя он был заглушён кучей вчерашней одежды. Немного повозившись, я сумел ослабить объятия Беверли достаточно, чтобы освободить руку, схватить телефон и поднести его к лицу. В сообщении было написано: ЧТО ТЫ ТЕПЕРЬ НАТВОРИЛ?

Я на секунду задумался и в итоге отправил: НЕ Я, потому что у одноразового телефона был паршивый предиктивный ввод текста, а свободная рука Беверли отвлекла меня в критический момент.

Я взглянул на часы и задумался, почему Лесли не спит в половине шестого утра. К счастью, Беверли отпустила мой член и перекатилась, утянув за собой простыню, пока не превратилась в белый комок посреди кровати. Я воспринял это как сигнал подниматься и как можно тише принять душ и одеться.

— Ты куда? — спросил комок в кровати, пока я натягивал ботинки.

— Иду проводить научные эксперименты, — сказал я. — Хочешь со мной?

Беверли подняла голову и подозрительно посмотрела на меня.

— Какие такие научные?

— Тауматологические, — сказал я.

— Ты издеваешься, — сказала она.

— Абсолютно серьёзно, — сказал я.

Беверли выпросталась из постели, встала и выгнула спину — ладони упёрлись в низкий потолок коровника. Затем она встряхнула дредами и посмотрела на меня, склонив голову набок.

— Это важно? — спросила она.

Мне так хотелось сказать «нет», но нельзя же вечно откладывать дерьмо на потом.

— Немного, — сказал я.

— Дай мне десять минут на душ, — сказала она.

Пока я ждал, я просмотрел заголовки дня. У Daily Mail была сенсация, но СМИ учуяли запах крови в воде, и круглосуточные новостные каналы передавали сводку каждые полчаса, с тизером на каждой пятнадцатой минуте — на случай, если у кого-то внимание такое короткое.

Согласно Mail, которая, похоже, была единственным изданием с какими-либо фактами, Николь Лейси обвинила родителей Ханны в том, что те выманили их из домов обещанием бесплатных подарков. Затем они и неустановленные лица должны были похитить их, по крайней мере Николь, и заставить идти пешком всю дорогу до Уэльса, где им пришлось спать в палатке, пока их не заставили идти пешком обратно. Шэрон Пайк в отдельной колонке предположила, что то, что детей заставили идти пешком, было хитрым ходом, чтобы избежать камер видеонаблюдения и систем автоматического распознавания номеров. Она писала о существовании сети временных лагерей, которые посещают новые путешественники, гастарбайтеры, цыгане, беженцы и румыны, которые, якобы, несут ответственность за шокирующий рост сельской преступности, безработицы и, некоторые говорят, за распространение ящура.

— Это просто глупо, — сказал мне позже Доминик. — Никто не верит, что румыны распространяют ящур — все знают, что это был Тони Блэр, пытавшийся уничтожить сельский образ жизни.

Круглосуточным новостным сетям понравилась идея теневой сети лагерей. Это дало им часы говорящих голов и возможность выставить представителя Migration Watch или UKIP против представителя правительства или, что ещё лучше, кого-нибудь из Объединённого совета по защите прав иммигрантов в надежде, что они убьют и съедят друг друга в прямом эфире.

Беверли вышла из душа и спросила, будут ли там ежевичные заросли. Я сказал, что, вероятно, да. Она понюхала вчерашнюю одежду, оставила джинсы, достала откуда-то запасные трусики и заменила вчерашний топ на льняной жилет, который достала из сундука. Я поморщился, когда она бросила грязную одежду обратно на кровать. Пришлось задержаться, чтобы найти пустой пакет из-под покупок и заставить её сложить одежду туда. Она, казалось, находила это необычайно забавным, но это потому, что её мама не заставляла её с шести лет гладить свои собственные рубашки.

Я смотрел, как она завязывает дреды в хвост, бессознательно прикусывая нижнюю губу, сосредоточившись на том, чтобы резинка легла именно так, как ей хочется. Она поймала мой взгляд, её глаза сузились в улыбке.

— Чего ты ждёшь? — спросила она. — Я думала, мы спешим.

Итак, мы забрались в «Асбо» с грузом детекторов магии в багажнике и направились в Школьный лес. Беверли спросила, что случилось прошлой ночью.

— Николь заявила, что Джоанн и Энди, или, скорее, их родственники, похитили её и Ханну, — сказал я.

— Бля! — сказала Беверли.

— Не только это, — сказал я. — Николь выступила со своей историей в присутствии Шэрон Пайк, внештатной журналистки и газетной обозревательницы. С предсказуемыми результатами.

Которые заключались в том, что главный инспектор Уиндроу явился со всей командой, чтобы «опросить» Энди и Джоанн, пока криминалисты прочёсывали их дом пинцетом и ультрафиолетом. Что было пустой тратой времени, потому что обыск этого дома проводился в первый же день операции «Мантикора» — даже Беверли это заметила.

— Это уже в газетах, — сказал я. — Уиндроу должен расставить все точки над i и перечеркнуть все t[118] и так далее.

Он также велел мне не попадаться на глаза.

— Ситуация и так достаточно запутанная, — сказал он, — чтобы впутывать в неё «дополнительные» элементы. — Он был слишком профессионален, чтобы сказать это вслух, но было ясно, что он ожидает, что Марстоу будут исключены из расследования довольно быстро — и тогда он надеялся, что пресса, а вместе с ней и политика, уйдут. — Я слышал, у вас на завтра кое-что намечено с Домиником, — сказал он. — Хорошо. Вы двое можете следить друг за другом, чтобы не вляпаться в неприятности.

Мне почудилось, будто откуда-то издалека донёсся глухой смех Лесли. Но я почти уверен, что это было воображение.

— Ты не против снова подняться сюда? — спросил я, когда «Асбо» взбирался на вершину гребня. — Ты не наступишь ни на чью территориальную imperative?

— Ты беспокойся о своей работе, — сказала Беверли. — Я о своей.

Доминик ждал нас наверху переулка. Он открыл ворота, чтобы я мог заехать и припарковаться у скелета древнего амбара, сохраняемого Национальным фондом. Стэн ждала с ним, оба потели даже в тени западных тсуг — думаю, было ещё жарче, чем во второй день, когда Доминик привозил меня сюда, чтобы посмотреть на тайник его «кореша».

На Стэн был тот же грязный синий комбинезон, что и при нашей первой встрече, всё ещё с завязанными вокруг талии рукавами. Но, в уважение к жаре, на ней был сине-белый полосатый топ-бикини в стиле 1950-х, который подошёл бы для неприличной открытки с пляжа. Её кожа была цвета снятого молока, и я боялся, что она обгорит.

Стэн была с нами, потому что у неё был квадроцикл с прицепом, который должен был избавить нас от необходимости тащить детекторы вручную. План состоял в том, чтобы разделиться: мы с Беверли пойдём вниз по склону к Покхаус-Вуду, а Доминик и Стэн развернут детекторы дальше вдоль гребня, на лесозаготовительной дороге, где мы встретили Принцессу Луну, а также на Крофт-Амбре и пешеходных тропах, сходившихся к нему.

— Это большая территория, — сказал он, загружая детекторы в прицеп. — Какой у них радиус действия?

— Не знаю, — сказал я. — Это не совсем точная наука. Установи их на перекрёстках и в местах, которые выглядят как, — я ненавижу выдумывать на ходу, — ворота, — сказал я. — Переходные точки между одним местом и другим.

— Граничные точки, — сказала Стэн. — Поняла.

Доминик принёс два рулона сине-белой полицейской ленты, чтобы обмотать детекторы — для отпугивания вандалов.

— Ты звезда, — сказал я, после того как он объяснил. — Думаешь, сработает?

— С туристами и пешеходами — да, — сказал он. — Но местные ублюдки утащат что угодно. — Он свирепо посмотрел на Стэн, которая ответила ему бесстрастным взглядом.

Мы разделили детекторы, бо́льшую часть загрузили в прицеп, и я с Беверли смотрели, как Стэн с грохотом уезжает на квадроцикле, а Доминик сидит у неё за спиной.

— Я заметила, что нам приходится тащить наши, — сказала Беверли. У каждого из нас была курьерская сумка с нашей долей детекторов. С лямкой через плечо вес распределялся равномерно, но они бились о бёдра на ходу.

— Да, — сказал я. — Но это под гору, правда?

На этот раз, вместо того чтобы взрывать заборы к чёртовой матери, мы пошли по официальной тропе, стараясь держаться на ней, закрывать за собой ворота и не давать нашей гипотетической собаке гоняться за скотом.

Мы перешли на луг, где высокая трава была усеяна жёлтыми цветами.

— Лютик, — сказала Беверли. — Он ядовит, так что коровы и овцы здесь не пасутся — должно быть, они оставили это поле под сено.

Дальше мы дошли до проволочного забора, обозначавшего край леса и спуск к Покхаус-Вуду и реке Лагг. Мы нашли перелаз, который я в прошлый раз видел с другой стороны, когда заметил запачканную кровью полоску ткани. Всё ещё была полицейская лента, обозначавшая место криминалистического поиска вокруг того места, где ткань висела на колючей проволоке.

Беверли со стуком поставила свою сумку к моим ногам, так что я взял первый детектор из её. Затем было просто примотать его к основанию столба перелаза и несколько раз обмотать полицейской лентой. Я достал планшет и проверил, что детектор ловит сигнал, и, убедившись, что он может связаться с сетью, записал его местоположение с помощью приложения GPS на моём основном телефоне.

— Готово, — сказал я.

— Ты просто взял меня с собой, чтобы я помогала таскать это, — сказала Беверли и потрясла своей сумкой.

— На самом деле, — сказал я, — я надеялся, что ты расскажешь мне о ландшафте — ты же настоящий эксперт и всё такое.

Беверли огляделась.

— Что ты хочешь знать?

— Не знаю, — сказал я. — Всякое.

— Всякое, — сказала Беверли. А затем обняла меня за шею и поцеловала. Это продолжалось некоторое время — и язык был задействован, и всё такое. Возможно, всё могло бы стать немного спонтанным, если не сказать «под открытым небом», но она отпустила меня и рассмеялась.

— Мы стоим на известняковом гребне, — сказала она. — Силурийский известняк, если быть точной. Очень проницаемый, дождевая вода проходит сквозь него и попадает в речную долину, куда ей и положено, оставляя здесь, наверху, хороший дренаж — отсюда лютики и колокольчики вдоль изгородей. — Она упёрла руки в бока и склонила голову набок. — Помогло?

— Интересно, — сказал я.

Мы пошли по тропе вниз по крутому лесистому склону, мимо деревьев, которые Беверли определила как тис, бузину и дуб. Я установил ещё один детектор там, где тропа выходила на расчищенный участок, обозначавший начало Покхаус-Вуда. Пока я этим занимался, Беверли вышла на заросли наперстянки, стоявшей между недавно посаженными саженцами. Когда я закончил вводить местоположение, я повернулся и увидел, что её нет.

Я позвал её по имени, и она поднялась из кивающих пурпурных цветов, жаркое солнце делало янтарные блики на сильных изгибах её рук и шеи. Меня охватило безумное желание — не просто секс, но что-то более дикое и сильное, почти поклонение. Мне захотелось вырезать её статуи и написать её образ на стенах моей пещеры, где свет костра заставлял бы их мерцать и плясать. Мне захотелось завернуться в звериную шкуру и плясать вокруг костра в ожерелье из медвежьих зубов. Если бы она попросила, я бы с радостью отправился на охоту на мамонтов в её честь — хотя только с соответствующим мощным ружьём. Всему есть пределы.

В том месте определённо была сила — дикая, странная и фейри.

— Ты это почувствовала? — спросил я Беверли.

— Что почувствовала? — спросила она.

Я глубоко вздохнул. Это наблюдаемо, но не надёжно. Это имеет измеримые эффекты, но сопротивляется любым попыткам применить к нему математические принципы — неудивительно, что Ньютон держал магию в секрете. Она, должно быть, сводила его с ума.

Или нет — этот парень потратил почти столько же времени на вычисление мистических размеров Храма Соломона, сколько на разработку теории гравитации. Может, Ньютону нравилось, когда его жизнь была разделена на отдельные отсеки.

Хью Освальд утверждал, что старый друг Найтингейла Дэвид Мелленби нашёл способ закрыть разрыв между ньютоновской магией и квантовой теорией. Что бы случилось, если бы это было правдой, какое будущее погибло во время того ужасного бегства из Эттерсберга?

— Хочешь узнать кое-что странное? — спросила Беверли.

— Не думаю, что мамонт хорошо сочетается с пальмовым маслом, — сказал я.

Она заколебалась, а затем приняла это за «да».

— Эти цветы странные, — сказала она, глядя на наперстянку.

— Они ядовиты, знаешь ли, — сказал я.

— Ещё они любят кислую почву, — сказала Беверли. — А здесь она не должна быть кислой — не на известняке.

— Потому что карбонат кальция — это щёлочь? — спросил я.

— Именно, — сказала Беверли. — Судя по деревьям на склоне, здесь довольно щелочная среда, пока мы не добираемся до этой расчищенной территории.

— Могут быть локальные участки кислотности?

— Могут быть локальные участки чего угодно, — сказала Беверли. — Сильные дожди могут вымывать кальций и калий, но, — она указала на склон с его белыми защитными цилиндрами, торчащими из моря пурпурной наперстянки, — я так не думаю. И мы имеем дело с надлежащим землепользованием, так что не могу представить, чтобы Национальный фонд засыпал землю удобрениями. И даже если бы они это сделали, сток попал бы в Лагг, и я бы это заметила.

Я поставил в список дел разговор с командой по управлению землями в Крофт-Касл.

— И всё хорошо сочетается с пальмовым маслом, — сказала Беверли. — При условии, что используешь достаточно пальмового масла.

Я закрепил ещё один детектор на пересечении пешеходной тропы и лесозаготовительной дороги. Затем мы пошли по дороге вниз до того места, где, по моим оценкам, мы нашли двух девочек, и установили там детектор. Большинство детекторов были разложены в различных стратегических точках по всему лесу — везде, что выглядело как тропа или могло быть тропой в прошлом. Я планировал дойти до Римской дороги и разместить по крайней мере четыре детектора с интервалами вдоль неё, но, оглядывая поле, где мы нашли мёртвую овцу, я понял, что у меня остались только запасные, которые я хотел приберечь на случай непредвиденных обстоятельств. Придётся попросить Стэн и Доминика съездить вниз и разместить их на дороге. Так что мы пошли обратно вверх по лесу к тому месту, где оставили «Асбо».

Странно, но именно когда мы пересекали луг с лютиками, я вспомнил, что из наперстянки делают чай, чтобы избавиться от младенцев, подозреваемых в том, что они подменыши, — возможно, форма санкционированного детоубийства.

Подменыши, подумал я и вспомнил абсолютную уверенность Ханны в том, что вернувшаяся Николь — не та девочка, с которой она выросла.

Подменыши — младенцы, которых фейри оставляют у родителей, когда крадут человеческого ребёнка. В эти просвещённые времена нам не приходится полагаться на отравленный чай, чтобы определить происхождение ребёнка. Хотя надо сказать, что наука относительно проста, это юридические вопросы, которые будут сложными.

— Подменыш? — сказал Уиндроу, и по тону его голоса я понял, что использовал не тот термин.

— Подмена одного ребёнка другим, — сказал я. — Может быть классифицировано как похищение.

Уиндроу пошевелил губами, и я заподозрил, что он раздумывает, не будет ли ему полезно ещё кусочек никотиновой жвачки.

Вы выбрали неподходящее время, чтобы бросить курить, — подумал я, но не сказал, потому что так не говорят с главными инспекторами.

— Я предполагаю, — сказал он наконец, — что у вас есть линия расследования, которую вы хотели бы продолжить.

— Мы берём образцы ДНК у обеих девочек и их родителей, а затем проверяем, те ли они, за кого себя выдают, — сказал я.

— И что мы им скажем, зачем мы это делаем?

— В целях исключения, — сказал я.

— Я знаю, что у Метрополитена репутация несколько вольного обращения с фактами, — сказал Уиндроу. — Но ты понимаешь, что мы говорим о жертвах и семьях жертв, и что мы работаем с полным чёртовым пресс-пулом, разбившим лагерь у наших дверей? Они могут не знать, в чём суть истории, но они чуют, что история есть. Не говоря уже о том, что у чёртовой Шэрон Пайк есть прямой доступ к семье Лейси. Ты действительно думаешь, что при всём этом будет хорошей идеей брать образцы ДНК под ложным предлогом?

— Сэр… — начал я как можно нейтральнее в освящённой веками традиции перебивать старшего офицера, когда он риторичен.

— Если она… «подмена», — сказал Уиндроу, — каков наихудший сценарий?

— Если её подменили, значит, Николь Лейси всё ещё удерживается тем, кто произвёл подмену, — сказал я. — В этом случае это всё ещё живое расследование похищения.

И если будет пересмотр дела и выяснится, что мы не проявили должной осмотрительности, то не мне придётся отвечать на неудобные вопросы, правда?

Уиндроу кивнул.

— Я хочу, чтобы ты получил необходимое разрешение от своего начальника и вёл это как официальную «фалконовскую» линию расследования, — сказал он. Это прикрывало его от любого пересмотра дела, а также давало ему правдоподобное отрицание в случае, если это взорвётся в прессе. — И я хочу, чтобы именно ты подошёл к семьям и получил образцы.

Я сказал, что полностью готов это сделать.

— И не обсуждай это ни с кем, кроме меня и своего начальника — понял?

Я понял. Он не хотел утечек в прессу — или, по крайней мере, в случае утечки он хотел убедиться, что её нельзя проследить до Следственного подразделения или, бонус, до полиции Уэст-Мерсии. Впрочем, такая скрытность устраивала Найтингейла как нельзя лучше — кто-то однажды сказал ему в 1939 году, что «болтовня топит корабли», и он, очевидно, не видел причин что-то менять только потому, что война закончилась.

— Так точно, сэр, — сказал я и бросился выполнять.

У Найтингейла своё отношение к современному миру. Если он считает что-то необходимым или полезным — например, современные полицейские коммуникации, — он совершенно готов научиться этим пользоваться. Он делает это с пугающей скоростью и эффективностью, хотя любой, кто потратил пару месяцев на освоение формы, найдёт даже более глубокие тайны рации плевым делом. Тем не менее, я не с нетерпением ждал момента, когда нужно будет объяснять ему тонкости анализа ДНК, не в последнюю очередь потому, что многое из этого я сам забыл. Я уже собирался начать искать информацию в интернете, когда понял, что не обязательно мне объяснять это Найтингейлу — мне нужно просто убедить Валида, а затем позволить ему делать всю тяжёлую работу.

— Подменыш, а? — сказал доктор Валид.

— Возможная подмена, — сказал я. Я был на террасе столовой, под палящим солнцем и без ветерка, но зато с лучшим приёмом сигнала в участке.

— Но не в младенчестве?

— В возрасте одиннадцати лет, — сказал я.

— Это была бы редкая вещь, — сказал он. — Я поговорю с Томасом. Как только он скажет «да», я вышлю тебе инструкции, как я хочу, чтобы ты обращался с образцами.

Как только он скажет «да», — подумал я. Валид действительно хочет получить ДНК подменыша.

Я услышал, как вдалеке играет механический орган, и, посмотрев через железнодорожные пути и объездную, я увидел движение среди деревьев. Я понял, что было воскресенье, и паровое аттракционное общество работало — не просто перевалочный пункт. Очень слабо, поверх механического органа, шума с объездной и гула генераторов, я слышал звуки взволнованных детей.

Сколько из этих детей до сих пор держали взаперти в помещении?

Как только я закончил с доктором Валидом, пришло время провериться с инспектором Поллоком, который, казалось, думал, что мне пора проявить инициативу. Я достал одноразовый телефон и написал: Поговори со мной!

— Она не клюнет на это, ты знаешь, — сказал я Поллоку.

— Никогда не знаешь, — сказал он. — И нам это ничего не стоит.

Я очень надеялся.

Пока я ждал, какой поезд потерпит крушение первым, я съездил в Лемстер и заказал ещё двадцать детекторов на том основании, что я всегда могу отвезти их обратно в Фолли, если не использую. «Зовите меня Эл» был в восторге. Я, наверное, удвоил его оборот за этот месяц. Я поблагодарил его за то, что он указал мне на сайт UKUFOindex, и он спросил, не хочу ли я встретиться с ним и его приятелями в пабе позже. Я сказал, что посмотрю, буду ли свободен.

Я нашёл кафе недалеко от главной площади, которое было оформлено как чайная и подавало такую же славную смесь жирной еды, как любой транспортный кафе в стране. Хотя они разделяли региональную одержимость предоставлением родословной не только вашей свиньи, но и яиц, и картофеля. Преступно, я не могу сказать вам, как это было на вкус, потому что я практически барабанил по столу к тому моменту. Я уже собирался отвлечься, позвонив Беверли, когда Найтингейл позвонил и дал добро на сбор образцов.

— Я знаю, обстоятельства напряжённые, — сказал Найтингейл. — Но постарайся быть осторожным.

Я проверил свой планшет и обнаружил, что у меня есть письмо от Валида с инструкциями, как он хочет, чтобы образцы собирали, маркировали и транспортировали. Мне не нужно говорить тебе, насколько важно получить образец ДНК от подменыша, — написал он. Мы обсуждали создание базы данных «интересных» образцов ДНК, но, по-видимому, были юридические проблемы. Конфиденциальность пациентов, права человека и всё такое.

У мамы Доминика был полностью оборудованный офис.

— Со времён, когда она думала, что будет управлять этим местом как гостевой дом, — сказал Доминик, помогая мне распечатать формы согласия, которые я должен был подписать. — Хочешь, я помогу?

— Твоему начальнику не нужно, чтобы ты участвовал, — сказал я. — Кроме того, у тебя, должно быть, куча действий в участке.

— Они заставили меня пересматривать показания, данные в ходе первоначального расследования, — сказал он. — Иногда я бью себя по лицу, чтобы не уснуть.

— Если случится что-то захватывающее, я дам тебе знать, — сказал я.

Чтобы избежать как раз этого, я начал с Марстоу. И, чтобы избежать группы фотографов в конце их тупика, я срезал через близлежащий лес, перелез через их задний забор и постучал в кухонную дверь. Открыл Энди. Он посмотрел на меня озадаченно, пытаясь вспомнить, кто я, чёрт возьми.

— Заходи, — сказал он.

Он усадил меня на кухне и предложил пива, от которого я отказался в пользу чашки чая. Несмотря на открытое окно, на кухне было душно, и пахло крахмальным перегретым запахом детского питания. Энди сказал, что Итан плохо себя чувствует, а Джоанн наверху даёт ему калпол[119] и скоро спустится.

Я попросил у них образцы и показал формы. Он спросил зачем, и я решил сказать ему правду.

— Если Николь — на самом деле не Николь, мы сможем это определить, сравнив её ДНК с ДНК её родителей, — сказал я.

— Это я понимаю, — сказал он. — Зачем вам наши?

— На случай, если подменили Ханну, — сказал я. — Так нам не придётся делать две поездки в лабораторию.

Я наблюдал за его лицом, пока он это переваривал, а затем он мрачно усмехнулся.

— Подстраховка, — сказал он и подписал формы.

Я взял мазок с помощью набора для сбора, который одолжил у Доминика, который, как я понял, оставил позади уровень бойскаута и теперь приближался к уровню безумной готовности Бэтмена.

Когда Джоанн спустилась, Энди уговорил её подписать и дать мазок, а затем и Ханну — которая не переставала хихикать. Затем я установил по детектору у передней и задней дверей, точнее, я смотрел, как Энди аккуратно прикручивает их сам.

— Просто предосторожность, — сказал я.

— Мне не нравится, когда за нами следят, — сказала Джоанн.

— Он не следит за вами, — сказал я. — Это не датчик движения.

— А что он делает? — спросил Энди.

— Надеюсь, — сказал я, — если определённые условия будут соблюдены, он перестанет работать.

Я выскользнул через задний забор и пошёл по задам деревенских садов к Старому пасторскому дому и Лейси. На том основании, что чего глаз не видит, того рот не выболтает, я установил детектор в их огромном заднем саду, прежде чем забарабанить в их заднюю дверь.

Они встретили меня в том, что агенты по недвижимости назвали бы гостиной, я бы назвал жилой комнатой, а Найтингейл, без сомнения, — гостиной или, может быть, салоном. В загородном доме это не признак благосклонности.

Они не предложили мне чаю.

Дерек устроил большое представление, проверяя формы согласия, пока Виктория сидела рядом с ним на диване, сжав губы в линию и засунув руки между коленями.

— Я действительно не вижу необходимости в этом, — сказал он.

— В таком крупном деле, как это, — сказал я, — даже судебные доказательства могут быть оспорены. Знаете, насчёт сбора и всё такое. Лучше иметь два набора образцов — поэтому они и попросили меня собрать их, потому что я не из полиции Уэст-Мерсии, и я отправлю свои образцы в лабораторию в Лондоне. Отдельная полиция, отдельные образцы, отдельная лаборатория, отдельная цепочка хранения.

Дерек кивал, понимая, но Виктория просто смотрела на меня, не зло и не враждебно, а просто с нетерпением от ещё одного раздражения, которое ей сейчас не нужно — спасибо большое. Тем не менее, как и Марстоу, они подписали согласия и открыли рты для мазка из щеки.

Виктория настояла на том, чтобы сопровождать меня, когда я буду брать образец у Николь. Я не сказал ей, что я практически по закону обязан иметь взрослого в присутствии — с людьми легче управляться, если они сохраняют чувство контроля. Она провела меня в логово, где Николь сидела среди кучи фантиков от конфет и пустых пластиковых бутылок из-под Pepsi по 600 мл. Одна из них была у неё в руке, когда я вошёл, и она бездумно била ею об пол — очарованная звуком «бум», который она издавала при ударе. На плоском телевизоре шёл Отель Трансильвания без звука — я определил, что он прошёл примерно половину, — и один из контроллеров Wii покоился в пустой коробке из-под конфет Milk Tray.

— Ники, милая, — сказала Виктория. — Кто-то пришёл тебя навестить.

Николь перестала бить бутылкой Pepsi и повернулась, чтобы посмотреть на нас.

Я специально изучил фотографии Николь Лейси, сделанные незадолго до её исчезновения. На них она выглядела красиво, но немного странно: сочетание прямых светлых волос и тёмно-карих глаз означало, что даже с фотографическим выражением лица она смотрела на снимки с особой интенсивностью. Вживую она выглядела точно так же, и если глаза отличались или изменились, я не мог этого заметить.

На мгновение я был уверен, что моя теория о подменыше полностью ошибочна, но тут Николь улыбнулась мне. Это была чудесная улыбка «у меня день рождения, и мне подарили пони». Искренняя, как денежное пожертвование, и столь же подозрительная.

— А ты кто? — спросила она, вскакивая на ноги.

— Меня зовут Питер Грант, — сказал я.

— Питер хочет взять… — начала Виктория, но Николь, казалось, не слышала.

— Мамочка, — сказала она. — Шоколад кончился. Можно мне ещё шоколада?

Я почувствовал под собой обаяние[120], и оно было странно резким и властным. Обман принцессы из пластика, розовый и блестящий и твёрдый, как пластик. Тем не менее, оно подействовало. Виктория кивнула.

— Конечно, принцесса, — сказала она. — Всё что угодно для тебя.

Маленькая девочка не сводила глаз со спины Виктории, пока та благополучно не вышла из комнаты, прежде чем снова обратить улыбку на меня.

— У тебя смешное лицо, — сказала она.

— Я здесь, чтобы взять образец, — сказал я, в основном просто чтобы выиграть время, пока пытался понять, с кем имею дело.

Была ли она подменышем? Николь и Ханна пропали всего семь дней. Как «они», кто бы «они» ни были, могли создать дубликат за это время? Впрочем, было заклинание, dissimulo, способное искажать плоть и кости, чтобы придать им определённый образ. Может ли подмена быть вылеплена, чтобы выглядеть как Николь? Это было бы очень плохо — когда dissimulo отпускает, искажённые ткани распадаются. Именно так Лесли потеряла своё лицо. Я почувствовал, как страх скрутил желудок, и это, должно быть, отразилось на моём лице, потому что маленькая девочка, которая могла быть или не быть Николь, нахмурилась.

И этот хмурый взгляд был как пощёчина — или мог бы быть, если бы я не выработал устойчивость к такому. Тем не менее, девочке не обязательно было это знать. Я сделал вид, что поражён.

— Ты любишь шоколад? — сказала она. — Я люблю шоколад — не понимаю, зачем есть что-то ещё.

— Шоколад хорош, — сказал я. — Значит, тебя зовут Ники, да?

На уголке её рта было шоколадное пятно, а за ухом застрял липкий фантик.

— Я Николь, — чопорно сказала она. — Но ты можешь называть меня принцессой.

— Что ж, принцесса, — сказал я и достал свой набор для образцов и показал ей ватную палочку. — Мне нужно взять мазок изнутри твоей щеки.

— А если я не захочу, чтобы ты это делал? — спросила она.

— Это было бы не очень мило, — сказал я. — Настоящая принцесса должна хотеть быть полезной.

Она обдумала это замечание так, как оно того заслуживало.

— Думаю, нет, — сказала она, и меня накрыло полным эффектом подменыша Барби-принцессы, включая бассейн у дома Кена и поезд-тренировочный коллекционный набор убийственного единорога с реалистичным ржанием. — Но я не против, если ты будешь думать, что ты это сделал.

Попалась, — подумал я.

Я как раз раздумывал, что делать дальше, когда меня спасло возвращение Виктории с другой женщиной.

Я узнал её сразу.

— Тётя Шэрон снова пришла к тебе, — сказала Виктория.

Журналистка проворковала «привет» фальшивой Николь, прежде чем обратить свой бдительный взгляд на меня.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

— Я как раз собирался уходить, — сказал я и поспешно ретировался. Но не раньше, чем стащил пару пустых бутылок из-под Pepsi. В формах согласия просто говорилось о «собранном биологическом образце» — не уточнялось, как именно я должен его собрать.