Правило полицейского номер один: когда в руки падает что-то хорошее, как можно быстрее передай его наверх по команде, пока не случилось что-то плохое. Мы с Домиником подхватили по девочке, и Беверли повела нас к главной дороге. Пришлось снова пересечь Лагг, а точнее, второй рукав той же реки, потому что на самом деле мы стояли на острове.

— Конечно, мы были на острове, — сказала Беверли. — Думаешь, я стала бы так хорохориться, если бы нет?

Мы снова перелезли через забор из колючей проволоки в темноте, но как только перебрались, оказались на переулке, который шёл мимо церкви Эймстри к главной дороге. Мы поравнялись с тупым успокаивающим прямоугольником церковного шпиля, когда услышали сирены. Первым к нам подкатил патрульный BMW, за ним быстро — скорая помощь и неброский «Мерседес» с инспектором Эдмондсоном, который, должно быть, растерзал Правила дорожного движения, чтобы добраться до нас так быстро.

Девочек вырвали из нашей хватки и быстро увезли парамедики. Их родители, сообщил Эдмондсон, уже ехали в Херефорд, где воссоединятся с ними в больнице.

Затем мы прошли обратно по тому же маршруту, только на этот раз славно толпой — с парой дюжин офицеров, двое из которых были вооружены. Мы показали Эдмондсону оба перехода через реку и место, где, насколько мы могли вспомнить, нашли девочек.

Он спросил, подозреваю ли я, что в похищении была замешана «фалконовская» составляющая, и мне пришлось ответить, что, хотя в округе определённо происходит какое-то странное дерьмо, у меня нет доказательств, что оно связано с исчезновением Ханны и Николь.

— Придётся подождать, что они сами расскажут, — сказал Эдмондсон.

Не было смысла заставлять офицеров метаться в темноте, поэтому было решено начать поисковые операции, на этот раз для сбора улик, на рассвете. А нас отвезли в лемстерский участок давать показания и отчитываться. Точнее, нас с Домиником — отвезли. Беверли сказала, что лучше вернётся в свой отель, если они не против. Странно, они не возражали и даже выделили для неё шикарный патрульный BMW.

Я позвонил Найтингейлу, когда мы были в пути.

— Хорошая работа, — сказал он. — Думаешь, скоро вернёшься?

Я подумал о единорогах, о Хью-пчеловоде и его воспоминаниях об Эттерсберге. Я подумал о совпадениях, о лунных дорожках и о том, что в тот момент ничто из случившегося не имело ни малейшего смысла.

— Думаю, есть кое-какие незаконченные дела, которые я хочу уладить, — сказал я.

— Отлично, — сказал Найтингейл. — Постарайся уложиться в неделю.

Расследование вроде операции «Мантикора» не заканчивается, когда вы находите пропавших детей, — но становится гораздо менее напряжённым. После этого вы пытаетесь выяснить, что случилось с бедными крошками, и надеть наручники на того или иного подлого негодяя, который оказался виноват. Затем нужно собрать достаточно доказательств, чтобы отправить его в суд, и, если повезёт, возможно, устроить так, чтобы он пару раз споткнулся по пути туда. На самом деле, с точки зрения главного инспектора Уиндроу и Следственного подразделения, найти девочек — это было только начало. Так что неудивительно, что нам с Домиником пришлось давать показания немедленно. Удивительным было то, что нам пришлось сначала встретиться и обсудить, что именно мы собираемся опустить в своих показаниях. Мы провели эту встречу на террасе, потому что тогда это можно было объяснить перекуром.

— Обычно мы делаем два заявления, — сказал Уиндроу, который выглядел ужаснувшимся. — Одно, без всех трудных мест, и второе, которое идёт в наши файлы, чтобы у нас была полная запись — на всякий случай.

— На всякий случай чего? — спросил Доминик.

— На случай, если это станет актуальным позже, — сказал я.

Уиндроу затянулся сигаретой и кивнул.

— Так что, чёрт возьми, мы скажем, что вы делали там посреди ночи? — спросил он.

— Опроссвидетелей, — сказал я и кивнул на Доминика. — После того, как Дом успешно нашёл Рассела Бэнкса, мы решили, что стоит провести быструю операцию по сбору информации среди людей, которые посещают этот район ночью.

— Таких как? — спросил Уиндроу.

— Свингеры, — сказал Доминик. — Наблюдатели за птицами.

— Астрономы-любители, — сказал я.

— Наблюдатели за лисами, — сказал Доминик.

— Друиды, — сказал я.

— Уфологи.

— Сатанисты, — сказал я.

Главный инспектор Уиндроу посмотрел на меня.

— Шучу, — быстро сказал я. — Сэр.

— Шатовато, — сказал Уиндроу.

— Мы нашли Ханну и Николь, — сказал Доминик. — Никого не будет интересовать, почему мы были там.

Уиндроу затушил сигарету в цветочном горшке, который стал неофициальным местом утилизации бычков для старших офицеров, и вздохнул — он явно хотел закурить ещё одну.

— Если это так делается, — сказал он, — так и сделаем.

Я заглянул через парапет. Гражданская парковка была почти полностью пуста, оставался только один фургон спутниковой связи и десятилетний «Форд Мондео», принадлежавший одному из репортёров Herefordshire News. Пресс-пул мигрировал скопом в больницу. Я спросил Уиндроу, есть ли новости.

— Они обе сейчас спят, — сказал Уиндроу. — И их родители с ними.

У них не было переохлаждения, и хотя на них была та же одежда, в которой они пропали, и девочки, и их одежда были относительно чистыми. Их определённо держали где-то с удобствами, их кормили и поили. Не было внешних признаков физического или сексуального насилия, но Николь, насколько известно, была замкнутой и необщительной. Ханна, напротив, говорила практически непрерывно с того момента, как воссоединилась с матерью, пока не уснула в её объятиях три часа спустя.

— Что она сказала? — спросил я.

— Не торопись, Питер, — сказал Уиндроу. — Я не хочу предвосхищать ваши показания. И, кроме того, я сам ещё не видел расшифровки.

Затем мы пошли внутрь и дали показания, что, поскольку это было серьёзное расследование, означало, что к рассвету мы закончили. Внизу ждал Виктор — ну, ждал Доминика. Но он был достаточно любезен, чтобы подбросить и меня до Рашпула.

У меня возникло безумное желание заехать в отель и проверить, не проснулась ли Беверли. Но между походом, магией и напряжённым уклонением от единорогов я был так вымотан, что постель казалась более привлекательной. И, поверьте, это случается не очень часто.

В то утро пресса сошла с ума, но, к счастью, мне удалось проспать бо́льшую часть этого.

Я проснулся от птичьего пения — что-то с криком, похожим на очень высокочастотный пневматический молоток. Интересно, знала бы Беверли, как это называется. Я похлопал по другой стороне кровати на случай, если Беверли таинственным образом материализовалась там, пока я спал, но нет, не судьба.

Я проверил часы. Было около трёх часов дня. Я не так уж долго спал, но чувствовал себя полностью отдохнувшим… просто не расположенным вставать.

Объективно говоря, вся моя операция прошлой ночью была бардаком от начала до конца. Я вышел привлекать неизвестные сверхъестественные сущности, не имея ни малейшего представления, что я буду делать, если преуспею. Хуже того, я подверг Доминика и Беверли риску из-за элементарного отсутствия здравого смысла. Найтингейл будет тихо критиковать, когда я объясню ход своих мыслей. Если бы мы не нашли Ханну и Николь, это выглядело бы ещё хуже — нам просто повезло.

Или нет?

Было ли действительно совпадением, что два, дайте два, невидимых единорога загнали нас прямо к их местонахождению?

Мой отец сказал бы мне: бери удачу, когда она приходит, и не беспокойся, откуда она берётся. Но моя мама не видела дарёной лошади, которую не отвезла бы к ветеринару проверить зубы по рентгену — хотя бы для того, чтобы установить её перепродажную стоимость.

Я решил, что в этом случае пойду по маминому пути.

В конце концов я встал, принял душ и оделся в единственные джинсы, которые Молли сочла достойными упаковки, и зелёную хлопковую рубашку с отложным воротником, которую одобрили бы оба моих родителя. Научившись никогда не доверять сельской местности, я обошёл свои хорошие туфли и снова надел ботинки для ООП.

Когда я вышел, Беверли ждала меня на лужайке.

Она сидела в складном брезентовом стуле за шатким уличным столиком с розовой столешницей из ламината. На ней была оранжево-красная цыганская юбка с подходящим топом-халтер и достаточно блестящих украшений, чтобы обеспечивать товаром торговца на Камденском рынке в течение года. Широкополая соломенная шляпа была нахлобучена поверх её дредов, на носу красовались круглые дымчатые солнцезащитные очки, и она читала потрёпанную книгу в мягкой обложке с характерной обложкой из чёрно-белых диагональных полос.

— Что читаешь? — спросил я.

Она помахала книгой, и когда она подняла руку, каскад эмалированных сине-голубых и серебряных браслетов скользнул вниз по её предплечью.

— Вэл Макдермид, — сказала она. Она пнула сине-белый пластиковый пивной кулер, стоявший в тени под столом. — Я принесла тебе выпить.

Я сел на второй складной стул у стола и смотрел на изгиб её обнажённой спины, пока она нагибалась, чтобы выудить пару бутылок из кулера. Это были коренастые, маленькие бутылки из толстого коричневого стекла, запечатанные пробками. На них не было этикеток, но когда я открыл свою, я уловил резкий запах ферментированного яблока.

— Сидр? — спросил я.

— Скрампи[90], — сказала Беверли.

— В чём разница?

Беверли задумалась на мгновение или два.

— Его не делают на фабрике, — сказала она.

— Так что, никакого контроля качества?

— Ты будешь говорить об этом или пить?

Я сделал глоток — он был терпким, алкогольным и на вкус как яблоки. Примерно то, что я ищу в сидре, на самом деле.

— Нравится?

— Давай поговорим о прошлой ночи, — сказал я.

— О какой части? — Беверли загнула угол страницы и положила книгу на стол.

— О той части, где «о боже мой, меня здесь не должно быть, мы нарушаем договор, капитан» и всё такое.

— Нарушение договора? — спросила Беверли, демонстрируя, почему, когда задаёшь вопросы, буквальность окупается. — Какого договора?

— Ты знаешь, о чём я говорю, — сказал я и сделал ещё один глоток скрампи.

— Ладно, — сказала Беверли. — Если ты действительно хочешь знать. — Она наклонилась над столом ко мне и жестом велела мне сделать то же самое, и мы не останавливались, пока я не почувствовал её дыхание на своей щеке, не уловил тепло её чистой кожи и не увидел патину, обесцветившую оправу её солнцезащитных очков.

— Видишь нас сейчас? — прошептала она. — Достаточно близко, чтобы шептать, достаточно близко, чтобы я чувствовала запах магии, липнущей к твоей коже, достаточно близко, что — если бы у тебя была смелость — ты мог бы меня поцеловать?

И я поцеловал её — просто мимолётное прикосновение, в порядке вежливого предложения.

— Давай посмотрим, сможем ли мы пока оставить это всё метафоричным, — сказала Беверли, что, по сути, и есть история моей жизни. — Тот факт, что мы близки, означает, что мы проходим через немедленный и непроизвольный набор взаимодействий — верно?

— Верно, — сказал я. — Немедленный и непроизвольный.

— А теперь представь, что ты так же близок к совершенно незнакомому человеку, — сказала она. — Что произойдёт дальше?

— Я отступлю, — сказал я.

— А если ты не можешь? Что если они буквально не вылезают у тебя из лица? — спросила она.

— Тогда мне пришлось бы предпринять меры, не так ли?

— Именно, — сказала Беверли и поцеловала меня.

Я поцеловал её в ответ — немедленное и добровольное действие. Это длилось не так долго, как мне хотелось бы, потому что Беверли отстранилась, чтобы посмотреть на меня поверх солнцезащитных очков, её губы изогнулись в улыбке.

— Но если бы ты застрял в метро, тебе, возможно, пришлось бы терпеть такую близость с незнакомцем, верно? — сказала она. — Потому что все эти вещи зависят от обстоятельств, не так ли?

Я заметил, что её тёмно-карие радужки были отмечены янтарными и золотыми крапинками вокруг зрачков.

— То есть это вроде личного пространства? — спросил я.

— Только более… географически, — сказала Беверли.

Потому что в любую другую ночь она могла бы беззаботно бежать по тропе, не заботясь ни о чём. Столкнуться с такой враждебностью было для неё шоком, поскольку Беверли, по словам Беверли, обычно ходит, куда захочет.

Я указал, что мне пришлось вытаскивать её из лап богини реки Тем и её дочерей, потому что она невольно вторглась на их территорию, но Беверли отмахнулась от этого новым каскадом браслетов.

— Это было небольшое недоразумение, — сказала она. — И, кроме того, мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Которое было?

Она откинулась на спинку стула и протянула руку, чтобы постучать ногтем по моей бутылке.

— Пей свой скрампи, — сказала она. — Мы идём на вечеринку.

Я сделал, как мне сказали, и осушил бутылку. Затем я последовал за Беверли через забор и вдоль границы старого фруктового сада к приходскому залу. Впереди слышалось что-то похожее на большой пабный шум. Древесный дым лениво поднимался в тёплом воздухе, и я понял, что сейчас увижу вблизи, что происходит, когда хорошие люди Рашпула выходят на улицу.

Или, по крайней мере, как это делает половина семьи Марстоу.

Как мне позже объяснила мама Доминика, это не было точно спланировано. Семья Марстоу, будучи столь же распространённой и настойчивой, как грибок, уже вышла добровольцами в поисковые группы. Когда пришла новость, что Ханну и Николь нашли, добровольцы собрались в деревенском зале, чтобы ждать дальнейшего развития событий. Естественно, учитывая хорошие новости, был необходим праздничный напиток.

К полудню жёны, родители, мужья и партнёры начали приезжать из домов в Лемстере, Херефорде, Ладлоу и Киддерминстере. Лишив графство, по оценкам Доминика, около трети таксистов и около половины парикмахеров. Многие привезли с собой еду, и складные столы вынесли из общинного зала в поле сзади, чтобы все могли поделиться. Поскольку людей было много, включая массу детей, казалось разумным устроить сбор и сделать пару заездов в супермаркет. В какой-то момент кто-то решил, что было бы хорошо построить костёр — а если уж строить костёр, то можно устроить и барбекю.

Папа Доминика, будучи двоюродным братом Энди Марстоу, считался одним из семьи, поэтому он был обязан уговорить одного из доступных офицеров поддержки общины не пускать журналистов.

На поле было пара сотен человек, когда мы перелезли через самодельный перелаз. Я посмотрел на толпу, на складные столы, покрытые мисками, подносами и фольгой, на ряды бутылок, на детей, бегающих между ног взрослых, и, о да, на бабушек — мама Доминика плюс полдюжины её приятельниц, устроившихся на паре садовых кресел, которые были привезены бог знает откуда.

— Это странно знакомо, — сказал я, потому что вы могли бы поместить мою маму прямо в центр, и она чувствовала бы себя как дома — хотя пресность еды была бы для неё небольшим шоком.

— Не правда ли? — сказала Беверли. — Не хватает только приличной аудиосистемы.

— А вот и он, — закричала женщина. — Вот он, мой грёбаный герой.

Джоанн, бледно-светлые волосы, колючие от пота, одетая в свободное джинсовое платье, двинулась ко мне и бросила мне руки на шею. Открытая бутылка сидра, которую она несла, врезалась мне в спину, и мне пришлось обнять её, чтобы она не упала.

— Боже, ты красивый, — сказала она и поцеловала меня пьяным поцелуем — в губы, к счастью, без языка. — Я бы и Доминика поцеловала, — сказала она, не ослабляя хватки. — Но не знаю, как он к этому отнесётся.

Я почувствовал дрожь, пробежавшую по её спине, и она уткнулась лицом мне в плечо. Я крепко держал её минуту, пока она тряслась, а затем она резко мягко оттолкнула меня и удержала на расстоянии вытянутой руки. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

— Надо тебя как следует напоить, — сказала она.

— Где Ханна? — спросил я.

— Где-то там, — сказала она. — С кузинами.

— А Николь?

— Всё ещё в больнице, бедняжка — температура, — сказала Джоанн, и в её тоне определённо была нотка самодовольства, когда она сказала, что Ханна перенесла это гораздо лучше, чем её подруга. Затем она потащила меня за руку в поисках алкоголя — манёвр, который выродился в грубое спиральное движение, которое, вероятно, закончилось бы тем, что мы споткнулись о стол, если бы Беверли не вмешалась и не предложила нам пару бутылок её бутлегерского скрампи.

Беверли небрежно положила руку мне на плечо и оставила её там.

Джоанн оглядела её с ног до головы и ухмыльнулась мне.

— О, тебе повезло, парень, — сказала она. — Ты должен наслаждаться этим, пока можешь — и что бы ты ни делал, никогда, слышишь, никогда не позволяй никому указывать тебе, кого трахать. — С этими словами она снова побрела в толпу.

— Салют покорителю героев, — сказала Беверли и подняла свою бутылку, чтобы чокнуться.

— Sic transit gloria mundi[91], — сказал я, потому что это первое, что пришло мне в голову. Мы чокнулись и выпили. Могло быть и хуже. Я мог бы сказать Valar Morghulis[92].

Беверли взяла меня за руку.

— Давай посмотрим, что здесь за еда, — сказала она.

Оказалось, что она включает в себя удивительно большое количество пасты. Пока мы накладывали себе на бумажные тарелки, я увидел кучку детей, слонявшихся под тентом у приходского зала, и узнал Ханну. Я быстро осмотрелся и без труда обнаружил Энди Марстоу — он не стоял рядом, но определённо держал её в поле зрения.

Мне бы хотелось быстренько переговорить с ней. Но опрашивать ключевого свидетеля, не говоря уже о ребёнке, минуя старшего следователя, было бы дисциплинарным проступком — не говоря уже о серьёзном нарушении этикета.

Беверли, когда мы поели, решила, что нам нужно на чём-то посидеть. Поэтому мы проскользнули в тёмный, пахнущий смолой зал, чтобы посмотреть, что можно раздобыть. Наложенные карты OS всё ещё были приколоты к пробковой доске, а последние поисковые зоны всё ещё были нарисованы меловыми карандашами на пластиковом покрытии. Я проследил маршрут, который мы проделали от Вайтвей-Хеда до реки Лагг, где Беверли изобразила Арвен[93]. Покхаус-Вуд был обыскан, как и Школьный лес — особенно недалеко от того места, где пропал тайник Стэн. И древнее городище железного века Крофт-Амбре тоже было обыскано. Главный вопрос был: где девочек держали семь дней? Глядя на карту, я предположил, что Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу будут смотреть к северу от гребня. Я постучал по месту, где, хотя оно и не было отмечено, я знал, что находится «Пчелиный дом», — они почти полностью упустили из виду эту область.

Возможно, стоит нанести ещё один визит. И если мне удастся выудить из Хью ещё немного истории, тем лучше.

Беверли позвала меня по имени, и я обернулся, чтобы увидеть, как она пытается вытащить стопку складных стульев из-под полки. Ей пришлось нагнуться, чтобы ухватиться, и я наблюдал за игрой мышц под кожей её обнажённой спины, пока она не прорычала, чтобы я перестал бездельничать и помог ей.

Мы вынесли стулья на улицу, где все, кроме двух, были радостно приняты и розданы нуждающимся, немощным и немного подвыпившим.

Около пяти Доминик и Виктор подъехали с только что зарезанной овцой в кузове «Ниссан Техникал». На безумную секунду я подумал, что это часть дела, но Энди и ещё пара мужчин схватили её и поволокли в дальний конец поля, где проходила вечеринка. После двадцати минут обсуждения появились ножи и вертела, и я убедился, что нахожусь настолько далеко от разделки, насколько возможно. Доминик присоединился ко мне.

— Это деревенская штука, — сказал он. — Они все отчаянно пытаются доказать, что они не кучка изнеженных горожан.

— Ты не пойдёшь помогать Виктору?

— Я шесть месяцев проработал на свиноферме, — сказал Доминик. — Мне нечего доказывать — поверь.

На зажарку овцы может уйти удивительно много времени, особенно когда слишком много поваров. Но к 7:30 аутентично жирные куски баранины уже раздавали вместе с выбором между цельнозерновым хлебом из каменной муки и дешёвым белым пластиком «Моррисонса». Я взял цельнозерновой и последний комок английской горчицы, выскребенный из банки.

К тому времени кто-то притащил откуда-то усилитель и проигрыватель, и мы были удостоены десятикратного повторения песни Робина Тика «Blurred Lines», потому что это был текущий фаворит Ханны, прежде чем её отец утащил её спать, а её мать заснула на складном стуле с бутылкой пива в одной руке и довольной улыбкой на лице.

Когда стемнело и воздух начал остывать, фокус вечеринки сместился к костру, появились бутылки покрепче, и мне вручили пластиковый стакан с четверной порцией Bacardi, которую Беверли конфисковала и передала кому-то другому.

— О нет, — сказала она и оттащила меня от огня. — У меня на тебя другие планы.

Когда она вывела меня через передний ход и вниз по переулку к коровнику, я решил, что мне повезло, — что просто показывает, что принцип неопределённости Гейзенберга влияет на всё, включая мою любовную жизнь. Вместо постели мы оказались в «Асбо», Беверли за рулём, и поехали в сумерках.

Может, ей не нравится коровник, подумал я.

Менее чем через пятнадцать минут мы свернули на парковку «Приречного трактира», что меня вполне устроило бы. Только вместо того, чтобы зайти внутрь, Беверли потащила меня к берегу реки. Там она бросила мне руки на шею и поцеловала — сильно. Я почувствовал, как её груди прижались к моей груди, а за ними её сердце билось с пугающей поспешностью.

Она отпустила одну руку достаточно долго, чтобы развязать свой топ, а затем направить мою руку в пояс своей юбки. Я медленно опустил её, позволяя ладони скользнуть внутрь её трусиков и по гладкой коже её бёдер. Её пальцы боролись с ремнём и пуговицами на моих джинсах, и я чуть не потерял равновесие, когда она схватила меня и сделала пару экспериментальных рывков.

Я остро осознавал, что мы находимся менее чем в пяти метрах от оживлённого гастро-паба, но если только посетители не выйдут с прожекторами и собаками, я не собирался останавливаться из-за них.

Мы достигли неизбежной стадии, когда по крайней мере один из вас должен сделать что-то неловкое, чтобы полностью раздеться. Беверли отпустила меня и вышла из юбки — смеясь, пока я сдирал с себя туфли и скакал на одной ноге, стаскивая джинсы через ступни. Носки остались — они всегда, блин, остаются. По крайней мере, я снял рубашку, не потеряв ни одной пуговицы.

Именно когда я нагнулся, чтобы снять носки, я понял, что будет дальше. Я посмотрел на реку и заметил тогда, что вода поднимается по деревянным планкам, выстилавшим набережную, наполовину затапливая кусты, посаженные вдоль берега.

Беверли скользнула руками вокруг моей талии и уткнулась лицом мне в плечо, вся её изящная длина прижалась ко мне.

— Будет ледяная, — сказал я.

— Не для тебя, пока ты со мной, — сказала она.

Я подумал о трёх сёстрах Темы.

— Мы же вроде как вторгаемся? — спросил я.

— Нет. Никого нет дома, — сказала она. — По крайней мере, никого, кто имел бы своё мнение на этот счёт.

Примерно тогда я, наверное, должен был сильно заподозрить неладное. Но, оглядываясь назад, если бы вы сказали мне тогда то, что я узнал позже, я бы всё равно продолжил не обращая внимания.

Отпустив меня, Беверли шагнула в воду без колебаний и даже не беспокоясь о равновесии. Река вспенилась вокруг её лодыжек, заметно поднимаясь, пока я смотрел, чтобы покрыть её икры, а затем колени. Когда она достигла середины реки, она повернулась ко мне лицом. Она была чёрно-серебряной в лунном свете, женщиной, сотканной из теней и изгибов. Её глаза были скрыты, но улыбка была бледным полумесяцем.

— Ты не присоединишься ко мне? — спросила она.

— Что ты задумала?

Она упёрла руки в бёдра.

— Как ты думаешь, что мы собираемся делать?

Я всё ещё колебался.

— Ты можешь сколько угодно позировать на пляже, Питер, — сказала она. — Но рано или поздно тебе придётся зайти в воду.

Итак, поскольку кто-то из нас должен быть практичным, я собрал нашу одежду и бросил её в багажник «Асбо». Затем спрятал ключи под ножкой одного из столиков для пикника. К тому времени, как я был готов, вода бурлила вокруг её бёдер.

— Поторопись, — крикнула она. — А то пропустим подъём.

О, подъём, подумал я, ливень над Брекон-Биконс, который не имел к ней никакого отношения.

Иногда это ты… Иногда — исключительно сильные дожди в твоём водосборном бассейне, — сказала она. Иногда трудно отличить одно от другого.

Я осторожно шагнул в воду — она была ледяной, и дно было ненадёжным. Я осторожно ощупывал путь к середине, где ждала Беверли, протянув мне руку. На ней всё ещё были её браслеты.

К тому времени, когда я добрался до неё, мои ноги так онемели от холода, что когда она коснулась меня, её руки показались горячими и лихорадочными на моей коже. Она снова поцеловала меня, и я поцеловал её в ответ.

Затем она откинулась назад, увлекая меня за собой на воду, которая поддерживала нас так неестественно, что Архимед бросил бы натурфилософию и ушёл в оливководы в деревню.

Я внезапно почувствовал это — штормовой подъём за моей спиной — в нём не было ничего от людей, ничего человеческого, это был запах утреннего дождя и зернистое прикосновение и трение красного песчаника. Это был смеющийся рёв воды, пробивающей себе путь сквозь кости земли.

Беверли обвила ногами мои бёдра в темноте.

— Доверься мне, — прошептала она и увлекла меня в воду.