Моя жизнь на корабле, как бы ни была она тяжела, была мне, однако же, полезна в том смысле, что она вынужденно удалила от меня все мелкие удовольствия, которым не знаешь цены, когда всегда ими владел. Действительно, лишенная всего, не имея ни минуты досуга между заботами о детях и о больном муже, с тех пор, как оказалась на борту, я не только не занималась тем, что называется туалетом, но не могла даже снять полушелковый платок, стягивавший мне голову. Мода тогда еще требовала избытка пудры и помады. Однажды, уже после встречи с «Аталан-той», я захотела причесаться, пока моя дочь спала. Я обнаружила, что мои волосы, которые были очень длинные, так перепутались, что от мысли привести их в порядок придется отказаться. Предугадывая, видимо, прическу под Титуса, я взяла ножницы и остригла волосы совсем коротко, на что мой муж очень гневался. Потом я выбросила их в море, а с ними и все фривольные мысли, которые мои прекрасные светлые кудри могли во мне зародить.

Временем отдыха для меня на корабле было время, которое я проводила на кухне — это было что-то вроде кузова дорожной кареты без дверец, привязанного к мачте. Там можно было сидеть, а котлы кипели на плите, топившейся снаружи. Иногда случалось, что неудачный поворот руля заливал нас волной, но нам там было тепло, по крайней мере, ногам. Я говорю «нам», потому что на этой очаровательной кухне я была не одна. Матрос, удостоенный звания повара, приходил за мной и устраивал меня рядом с собой в кухне, где я оставалась на час или два варить бобы, привезенные еще из Балтимора и год уже пролежавшие на складах в Бордо. Матроса звали Бойд, ему было двадцать шесть лет, и под маской жира и дегтя, покрывавшей его черты, можно было различить очень красивое лицо. Сын фермера из окрестностей Бостона, он имел образование, заметно превосходящее то, которое человек того же класса имел бы во Франции. Он сразу понял, что я lady[10], желающая приобрести познания во всем, что делалось в сельской местности в его стране. Именно ему я обязана тем, что не оказалась чужда ни одному из своих занятий, когда мне пришлось стать фермершей. Мой муж говорил со смехом: «Бобы превратились в пюре, потому что моя жена забылась с Бойдом».

Когда воду стали выдавать по рациону, он мне обещал, что у нас не будет в ней недостатка, что было очень полезно для моего мужа, который мог только пить чай, иначе у него снова начиналась морская болезнь. Я лично очень страдала от нехватки пищи. Сухари достигли такой степени твердости, что я не могла больше их есть, не раздирая в кровь десны. Когда я пыталась размочить их, оттуда вылезали черви, которые вызывали у меня ужасное отвращение. Для детей я сухари размалывала и делала из них кашу, для которой сохраняла те два горшочка с маслом, которые нам дали на английском корабле. Из-за нехватки пищи у меня пропало молоко, и я видела, как моя дочь чахнет на глазах, а сын, плача, просит у меня хоть одну из наших картофелин, последнюю из которых он съел уже много дней назад. Это положение было ужасно. Меня не покидал страх, что мои дети умрут от голода.

Уже десять дней мы не могли определить свое положение, и туман был такой густой, что даже на нашем маленьком кораблике не видно было бушприта. Капитан не знал, где мы находимся. Старый Харпер уверял, что чует бриз с берега, но мы думали, что это он старается нас успокоить.

Наконец, 12 мая 1794 года, на утренней заре, при теплой погоде и спокойном море, мы поднялись посидеть на палубе с детьми, чтобы развлечься и подышать воздухом. Туман был по-прежнему такой же густой, и капитан утверждал, что, к какой бы земле мы ни пристали, до нее еще по меньшей мере пятьдесят или шестьдесят лье. Я заметила, тем не менее, волнение собаки, черного терьера, которого я очень полюбила и который со мной подружился, к большому раздражению капитана, его владельца. Бедное животное выбегало вперед, лаяло, опять возвращалось ко мне, облизывало моему сыну руки и лицо, снова бежало вперед. Это странное поведение продолжалось уже час, когда мимо нас прошло маленькое палубное судно — pilot-boat[11] — и человек, который там был, прокричал по-английски, что мы «если не изменим курс, то налетим на мыс». Ему бросили канат, и он запрыгнул на борт. Невозможно описать нашу радость при виде этого бостонского лоцмана.

Сами того не зная, мы оказались на входе на этот великолепный рейд, о котором самое прекрасное озеро Европы не даст ни малейшего представления. Из моря, волны которого разбиваются с яростью о скалы, попадаешь через узкий проход, по которому не могут пройти рядом два судна, в спокойную воду, ровную, как зеркало. Поднявшийся легкий ветер с берега показал нам, словно при смене декораций в театре, дружественную землю, которая скоро должна была нас радушно принять.

Восторг моего сына невозможно описать. Он в течение шестидесяти дней слышал разговоры об опасностях, которых мы, благодарение небу, избежали. Его разум четырехлетнего ребенка позволял ему догадываться, что теперь придется обходиться без многих приятных вещей, чтобы не попасться этим людям в красных колпаках, которых он так испугался и которые угрожали убить его отца. Воспоминание о прежнем белом хлебе и добром молоке часто тревожило его юное воображение. Он находил малоприятным, что этого у него больше нет, и это смутное воспоминание о прошлом вызывало у него беспричинный плач. Но когда он увидел из того узкого прохода, по которому мы входили, зеленые луга, цветущие деревья и всю роскошную красоту растительности, радость его была ни с чем не сравнима.

Да и наша радость, хотя и более уравновешенная, была оттого не меньшей.

Разграбление дома Ревельона в парижском предместье Сент-Антуан 28 апреля 1789 г. (Огюст Бланшар, 1834)

Выступление Мирабо на заседании Генеральных Штатов 23 июня 1789 г. (Огюст Бланшар, 1834)

Банкет полка телохранителей в Версале 3 октября 1789 г (Альфред Ревель, 1834)

Марш женщин на Версаль 5 октября 1789 г. (Ашиль Лефевр, 1834)

Парижские женщины у короля (Ашилъ Лефевр, 1834)

Работы на Марсовом поле в Париже перед праздником Федерации 1790 г, (Жан Франсуа Пурвуаёр, 1834)

Праздник Федерации в Париже в 1790 г. (Ашилъ Лефевр, 1834)

Интерьер революционного комитета (Шарль Модюи, 1834)

Обход домов во время Террора (Луиза Жирар, 1834)

Чтение вечерней газеты с именами осужденных (Филибер Ланглуа, 1834)

Тереза Тальен

Император Наполеон I(гравюра на основе официального портрета работы Франсуа Жерара)

Императрица Жозефина(гравюра на основе официального портрета работы Франсуа Жерара)

Императрица Мария Луиза