Поскольку я владела домом в Париже, где тогда жил шведский посол, и рентами, выплачиваемыми государством и городом Парижем, мой муж опасался, как бы меня не внесли в список эмигрантов, который был выпущен незадолго до того. Он прислал ко мне в Гаагу доверенного камердинера, чтобы сопроводить меня в Париж, и поручил ему сказать мне, что на границе с Бельгией, в нескольких лье от Антверпена, я найду бывшего адъютанта моего отца, который стал теперь одним из адъютантов Дюмурье, с приказом обеспечить мне должное почтение и даже при необходимости эскорт. Я простилась с моей бедной золовкой — она умерла два месяца спустя — и уехала вместе с сыном, которому тогда было два с половиной года, верной моей Маргаритой, камердинером и Замором. Зимние холода усиливались, что делало путешествие очень тягостным. Я в то время была еще совсем непривычна к трудностям — этакая хрупкая прекрасная дама и петиметр в женском роде. Во время пребывания в Гааге мне льстили, курили фимиам, и я тогда думала, что пошла на величайшую жертву, согласившись отказаться от услуг моей элегантной горничной и камердинера-парикмахера. Правду сказать, я догадывалась, что, возможно, в Париже у меня не будет уже экипажа, что я не поеду больше на бал, что мне даже придется, может быть, провести зиму в деревне. Я обещала себе переносить эти невзгоды с мужеством и твердостью, в противоположность эмигрантам из Парижа, с которыми я провела два месяца и которые, после того как весело жили в Брюсселе, как они сами говорили, рассчитывали так же жить и в Лондоне, цели их путешествия. Я рассказываю о своих слабостях и иллюзиях, чтобы мой сын мог судить, зная о моей отправной точке, исправила ли я их.

1 декабря 1792 года, забившись в глубину превосходной дорожной кареты, завернутая в меховые плащи и медвежьи шкуры, вместе с моим маленьким Юмбером, который тоже был весь в мехах, как лапландец, и моей служанкой Маргаритой, я выехала из Гааги, рассчитывая ночевать, кажется, в Горкуме. Весь день мы слышали грохот пушек. Мой камердинер говорил, что это, должно быть, французы осаждают цитадель Антверпена, но им долго еще ее не взять, потому что гарнизон там очень сильный и город хорошо обеспечен припасами. На следующий день в Бреде, городе еще на голландских землях, слышался тот же грохот канонады. Все же, поскольку никаких тревожных новостей опубликовано не было, я без страха поехала дальше и на границе австрийских Нидерландов встретила господина Шнеца, храброго воина и друга моего отца, чье общество доставило мне большую радость.

Он приехал туда накануне и был удивлен, что никаких известий еще не поступило из Антверпена. «Может быть, город уже взят», — говорил он, смеясь, но сам тому не веря. Однако, когда к полудню грохот пушек прекратился, он заявил, выражаясь военным языком, что этот оплот австрийской державы… капитулировал, что было правдой^{115}. Действительно, французский пост у внешних ворот города доказал нам, что мы овладели этой крупной крепостью, и, приехав в гостиницу «Добрый пахарь» на огромной площади Меир, мы с большим трудом получили там комнату. Только благодаря вмешательству генерала, имя которого я не припомню, один офицер уступил мне комнату, в которой он уже поселился и из которой с неохотой приказал вынести свой багаж. Поднимаясь по лестнице, я встретила толпу офицеров, молодых и старых, от которых мне пришлось услышать более чем нескромные слова насчет причин покровительства, оказанного мне их генералом.

Мы с моей служанкой Маргаритой, запершись в этой комнате на ключ, попытались уложить спать маленького Юмбера, очень напуганного шумом, который слышался в доме. Господин Шнец пришел предложить мне поужинать и уверял, что мне нечего опасаться, поскольку генерал, друг моего отца, поставил в коридоре охрану. Сама эта предосторожность, которую он посчитал необходимой, еще более напугала меня. Однако надо было ей подчиниться. Господин Шнец, видя, что ужин меня не прельщает, ушел. Маргарита убаюкала Юмбера, а я забаррикадировала дверь кроватью и всем, что смогла найти в комнате.

В этот момент яркий свет, который, как я думала, происходил от иллюминации, привлек меня к окну, выходившему на площадь. Зрелище, представшее моим глазам, никогда не изгладится у меня из памяти. Посреди обширной площади был зажжен костер, пламя которого поднималось до верха домов. Множество солдат, пьяных, шатающихся и спотыкающихся, толпилось вокруг, подбрасывая в огонь все, что могло гореть из домашней утвари. Одни кидали туда остовы кроватей, комоды, буфеты, другие — ширмы, одежду, полные корзины бумаг, потом множество стульев, столов, позолоченных кресел, отчего пламя с каждым мгновением делалось все сильнее и ярче. Женщины с непокрытыми распущенными волосами, ужасные видом, мешались с этой неистовой толпой, раздавая ей вино, может быть, изысканное, за которым они ходили в погреба богатых жителей Антверпена. Беспорядочный смех, грубые проклятия, непристойные песни добавлялись к страшной картине этого дьявольского празднества. Все рассказы, которые мне приходилось читать о городах, взятых штурмом, о грабежах, о настающем вследствие этого ужасном беспорядке, воплощались предо мной в живую реальность. Я всю ночь простояла в ужасе, как завороженная, перед этим окном, от которого не могла оторваться, несмотря на отвращение, которое внушала мне эта страшная картина.

К утру господин Шнец сообщил мне, что по распоряжению генерала нам надо ехать в Моне, где мы будем ночевать. Я была так потрясена только что виденными событиями, что не посмела попросить о том, чтобы ночевать следующую ночь в Брюсселе, что позволило бы мне повидаться с моей теткой, леди Джернингем, которая тогда была в этом городе вместе со своей дочерью, будущей леди Бедингфельд. Так что было решено, что в Брюсселе мы только поменяем лошадей.

На выезде из Антверпена новое зрелище поразило меня своей оригинальностью. Между передовой линией укреплений и первой почтовой станцией в Контихе мы проехали через всю французскую армию, вставшую на бивуак. Эти победители, заставлявшие уже дрожать прекрасные армии Австрии и Пруссии, имели вид совершенной разбойничьей орды. Большинство были без мундиров. Конвент, реквизировав все сукно со складов в Париже и других крупных городах, заказал спешно пошить шинели для солдат из тканей самых разных оттенков. Эта мешанина цветов, громадная ожившая радуга, выделялась необычным контрастом на снегу, покрывавшем землю. Таким гигантским ярким цветником можно было бы любоваться, если бы красные колпаки на головах у большинства солдат не напоминали обо всем том, чего с их стороны следовало опасаться. Только офицеры были в форме, но без того блестящего шитья, на которое потом так щедр был Наполеон.

Мы вынуждены были ехать почти все время шагом, так что путь показался мне долгим. Дороги, разбитые артиллерией, были загромождены пушками и фургонами с грузом и с ранеными. Мы медленно продвигались вперед среди криков, ругани возчиков и грубых шуток солдат. Мне видно было, что Шнец беспокоится и сожалеет, что не взял эскорт. Наконец, на закате дня, мы добрались до Мехелена, где провели ночь спокойнее, чем в Антверпене, хотя и там еще было много войск.

На следующее утро мы выехали в Брюссель, через который должны были только проехать. Но господин де Моретон де Шабрийян, комендант города, решил иначе. В момент, когда лошади были уже запряжены и господин Шнец получил визу на мой паспорт, пришел приказ от генерала меня задержать. Лошадей выпрягли, и, когда я пожелала выйти из экипажа, чтобы найти приют в здании почтовой станции, часовые, поставленные с обеих сторон, меня не выпустили. Господин Шнец тут же отправился в штаб-квартиру, чтобы выяснить причины такого притеснения. Было, однако, позволено, чтобы мой сын, который громким криком требовал завтрака, вместе со своей няней пошел в дом смотрителя станции, и я одна осталась в заключении в экипаже.

Прошло два часа, и я начала уже скучать, когда дверца экипажа открылась, и дама, имени которой я так и не смогла узнать, когда жила потом в Брюсселе, поставила на переднее сиденье экипажа чрезвычайно элегантный поставец с превосходным завтраком: масло, паштет, пирожное, кофе, и все на прекрасном фарфоре и с серебряными приборами тонкой работы. Никогда в жизни ничья забота не показалась мне более любезной и милостивой. Полчаса спустя дверца открылась снова, и таинственная дама, не говоря ни слова, забрала свой поставец и исчезла в доме, расположенном напротив почтовой станции. Много лет спустя, вернувшись в Брюссель, я старалась всеми силами разыскать эту любезную даму, которой я не видела даже лица, но поиски мои остались тщетны.

Наконец, по истечении трех часов, господин де Шабрийян дал разрешение на мой отъезд, так и не пожелав объяснить свою странную начальственную причуду. Это был светский человек, которого я сто раз встречала, но никогда с ним не говорила. Он очень плохо видел и был весьма революционно настроен.

Тревоги мои на этом не закончились. Мы прибыли в Моне поздно и с большим трудом нашли ночлег. Все гостиницы были полны. В конце концов в одной из них мне с моей служанкой предложили две маленьких комнатки с окнами на улицу на очень низко расположенном втором этаже. Занимавшие их офицеры, как нам сказали, только что уехали. Господин Шнец и двое моих слуг должны были ночевать в глубине обширного двора, так что мы с моей служанкой оказывались отделены от них. Такое расположение меня совершенно не устраивало, но пришлось согласиться. Мой ребенок совсем устал. Я уложила его в свою постель, а сама не стала раздеваться. Сон, тем не менее, начал меня уже одолевать, когда от шума на улице рядом с моими окнами я проснулась. В дверь дома стучали с удвоенной силой, ужасно при этом ругаясь. Вскоре затем я услышала, как хозяин гостиницы кричит, что в комнате спит жена генерала, а в гостинице находится адъютант, который ее сопровождает. Пьяный мужской голос отвечал, что он сейчас сам в этом удостоверится. Говорящего окружали множество других, пребывавших в том же состоянии, и я, бросившись в изножье кровати, увидела, как две руки хватаются за балкон, чтобы попытаться влезть. Я застыла от ужаса, но все-таки не потеряла головы.

Громкими криками призывая мою служанку, я приготовилась бросить в нападавшего большое полено, которое горело в камине. В этот момент я услышала, как он свалился обратно на улицу, и то ли он при этом поранился, то ли его товарищи побоялись, что их накажут, но они его увели, и страх мой утих.

Наутро господин Шнец пошел подавать жалобу, что меня очень мало заботило, но было, как он утверждал, необходимо для сохранения его собственной ответственности.

Выезжая оттуда, мы встретили эскадрон, состоящий из одних негров, которые все были на прекрасных лошадях и превосходно экипированы. Командовал ими красавец негр герцога Орлеанского-Эгалите. Он звался Эдуард и был хорошо знаком с моим негром Замором, который попросил разрешения провести день со своими сородичами. Я опасалась, что его завербуют и больше я его не увижу, но я ошибалась. Этот славный малый весь день принимал угощение от своих товарищей, но вечером вернулся ко мне и не преминул мне рассказать, своими наивными словами, обо всем, что делалось, чтобы его прельстить. Верность мне возобладала в нем, за что я ему была очень благодарна.

Остаток моего путешествия прошел без каких-либо происшествий, заслуживающих упоминания. Господин Шнец оставил меня, кажется, в Пероне, и я направилась в Энанкур, где встретилась с зятем моего мужа маркизом де Ламетом.