Весной 1789 года, после зимы, столь жестокой к беднякам, и еще до открытия Генеральных Штатов, все были как никогда расположены развлекаться, не стесняясь нищеты народа. В Венсене были устроены бега, на которых лошади герцога Орлеанского выступали против лошадей графа д’Артуа. Как раз когда мы с госпожой де Баланс возвращались с последнего заезда в ее экипаже и проезжали по улице Сент-Антуан, мы и оказались посреди первого народного сборища той эпохи — того, при котором было разгромлено обойное заведение почтенного мануфактурщика Реве-льона^{79}. Только гораздо позже я узнала объяснение этого бунта, который был устроен подкупом.

Когда мы проезжали через толпу в четыреста или пятьсот человек, запрудившую улицу, вид ливрей Орлеанского дома, в которые были одеты люди госпожи де Баланс, поскольку господин де Баланс занимал пост первого конюшего при герцоге Орлеанском, возбудил энтузиазм этого сброда. Они на мгновение остановили нас с криками: «Да здравствует наш отец! Да здравствует наш король Орлеанский!» Я тогда мало обратила внимания на эти возгласы. Они мне пришли на память несколько месяцев спустя, когда я удостоверилась в планах этого ничтожества герцога Орлеанского. Я не сомневаюсь, что народное возмущение, разорившее Ре-вельона, было подстроено, чтобы избавиться от этого достойного человека, который давал работу трем или четырем сотням рабочих и пользовался большим уважением в Сент-Антуанском предместье.

Вот его история, как он сам ее рассказывал. В ранней юности он работал, я уж и не знаю, по какому ремеслу, в этом предместье, где он всегда и жил. Однажды, отправляясь на дневную работу, он встретил бедного отца семейства, рабочего, как и он сам, которого вели в тюрьму за неуплату кормилице. Тот был в отчаянии, оставляя свою жену и детей в ужасной нищете, которую его пребывание в тюрьме еще усугубило бы. Ревельон, воодушевляемый чувством, что Провидение послало ему эту встречу не случайно, бежит к старьевщику, продает ему свои инструменты, свою одежду, всё, что у него есть, выплачивает долг и возвращает отца семье. «С этого момента, — рассказывал он, — мне всё удавалось. Я разбогател, у меня работает четыре сотни рабочих, и я могу заниматься благотворительностью, сколько захочу». Это был человек простой, справедливый, обожаемый своими рабочими. Не знаю, что с ним стало после вечера того рокового дня, когда были сожжены и разрушены все его печатные станки, машины и склады.