В числе моих друзей были люди в возрасте шевалье де Куаньи, графа Тиара, герцога де Гина; удовольствие, которое я проявляла, беседуя с ними, не оставляло их равнодушными. Общество моей тетушки решило, что я должна сделаться модной женщиной. Со своей стороны, я решила — и это было для меня очень просто, поскольку я страстно любила своего мужа — никогда не выслушивать ни от одного молодого человека таких речей, которые бы мне не подобали. Я обращалась с ними без высокомерия, без напускной стыдливости, но с фамильярностью такого рода, которая расстраивает всякое кокетство. Аршамбо де Перигор говорил: «Госпожа де Гуверне невыносима; она ведет себя со всеми молодыми людьми так, словно бы это ее братья».

Женщины не становились моими врагами. Никому не завидуя, я так хвалила их достоинства, их остроумие, их туалеты, что выводила из терпения тетушку, которая, несмотря на превосходство своего ума, много ревновала по мелочам в пору своей молодости и теперь вновь начала ревновать, уже на мой счет.

Я знала также, насколько важно расположить в свою пользу старых дам, которые были в ту пору всесильны. Моя бабка успела нажить себе среди них врагов до того, как покинула общество, или, лучше сказать, до того, как общество ее покинуло. То, что я воспитывалась у нее, было не в мою пользу. Мне надо было плыть против течения во мнении многих особ, которые любили мою мать и в глазах которых протекция моей бабки составляла повод для нареканий, если не прямую вину.

Я возобновила свою детскую дружбу с дочерьми семейства Роше-шуар. Их общество сильно отличалось от общества нашей тетушки, но та не возражала против того, чтобы я поддерживала эти отношения. Я встречалась также с подругами своей золовки, которая, как и я, общалась с окружением тетушки, но имела и некоторых других знакомых, не входивших в этот круг.

Дом, куда мы все ездили и где меня принимали с самой любезной непринужденностью, был дом госпожи де Монтессон. Господина де Ла Тур дю Пена она любила, как сына. После смерти госпожи де Монконсей он поселился у нее и жил там до самой свадьбы. Она приняла меня с чрезвычайной добротой, и я завязала дружбу с ее племянницей госпожой де Баланс, дочерью госпожи де Жанлис, которая была старше меня на три года и считалась тогда образцом для молодых женщин. Она была на сносях, ожидая второго ребенка, после того как потеряла первого.

Злые языки утверждали, что якобы госпожа де Монтессон, увлекаемая сильной страстью к господину де Балансу, убедила его жениться на своей племяннице, чтобы иметь повод полностью посвятить себя ему. Я не знаю, что об этом думать. Она годилась ему в матери, но нельзя отрицать, что его власть над госпожой де Монтессон была такова, что он стал причиной ее разорения из-за присоветованных им дурных решений в распоряжении ее изрядным состоянием, полученным от герцога Орлеанского.

Известно, что она была вполне законной женой герцога; венчал ее Ло-мени, архиепископ Тулузский, в парижской церкви Сент-Эсташ в присутствии кюре этой церкви. Король не пожелал признать этот брак, и госпожа де Монтессон перестала появляться при дворе. Герцог Орлеанский покинул свою квартиру в Пале-Рояль и поселился в доме на улице Прованс, сообщающемся с домом на Шоссе д’Антен, который он перед тем купил для госпожи де Монтессон. Все внутренние ограды снесли, и два сада были объединены в один. Герцог Орлеанский сохранил, однако, вход с улицы Прованс, где стоял швейцар в его ливрее, а госпожа де Монтессон — свой, со своим собственным швейцаром в серой ливрее, но дворы оставались общими.

Когда я начала появляться в свете, госпожа де Монтессон только что оставила свой вдовий траур, на время которого она переселялась в монастырь Успения Богородицы, поскольку двор не позволил ей носить траур публично и одеть в черное своих людей. Ее дом имел хорошую репутацию. Она принимала самое лучшее и изысканное общество в Париже, от самых старых дам до самых молодых. Она в то время уже не устраивала ни праздников, ни спектаклей, как то было при жизни герцога Орлеанского; я об этом сильно сожалела. Она приняла меня сразу же, как если бы я была ее дочерью, и благодаря ее большой опытности в свете разговоры с ней и ее советы были мне очень полезны. Я не побоялась бы обратиться к ней ни по какому делу и была уверена, что найду в ней защитницу, если бы кто-то стал на меня нападать. Не проходило почти ни дня, чтобы я не видалась с госпожой де Баланс, и часто госпожа де Монтессон оставляла меня обедать, когда время было уже позднее. Бывало и так, что она посылала мне сказать, чтобы я возвращалась пообедать с ней, запросто, в утреннем платье.

Таким образом, за время, что я прожила у госпожи д’Энен, я заняла определенное положение в свете. Мои родственники задержались в Лангедоке, и, когда они вернулись в феврале месяце 1788 года, теперь уже мне оказалось невозможно покинуть дом тетушки, чтобы переехать к ним.

Я должна была оставаться в постели из-за выкидыша. Вызван он был, как я полагаю, избытком крови; возможно, это было следствие моей неосторожности во время поездки в Версаль. Дело было вечером в воскресенье; идя по галерее, я услышала, как бьет 9 часов. Опасаясь, что королева уже вошла в залу, я побежала бегом, задевая панье^{63} платья за косяки дверей, из-за чего меня каждый раз сильно толкало. В тот момент я не почувствовала никакого неудобства и вернулась в Париж, но два дня спустя я заболела. Этот несчастный случай был для меня вдвойне тягостен, и из-за собственного моего огорчения, и из-за того разочарования, которое, как я знала, он должен был причинить моему достойнейшему свекру.

Моя бабка по прибытии в Париж посетила меня. Я еще принуждена была оставаться в постели из-за крайней слабости, но она сделала вид, что считает это игрой, разыгранной, чтобы оставаться у тетушки. Вскоре из разговоров со мной она узнала, каким успехом я пользовалась в свете, какой хороший прием я встречала у многих особ, которых она ненавидела, и с какой предупредительностью и любезностью относились ко мне друзья моей матери. Она была этим смертельно обижена, и с этого-то момента, как я полагаю, она решила воспользоваться первым же поводом, чтобы вынудить нас покинуть дом моего дядюшки. Тем не менее я вернулась в особняк Диллонов. Для меня там была устроена очаровательная квартира в мансардном этаже; к сожалению, вход туда был по маленькой скверной лестнице со множеством поворотов, проходившей возле туалетного помещения моей бабки.

У меня не сохранилась в памяти вся последовательность событий, приведших к разрыву с моими родственниками. Неукротимая ненависть моей бабки к господину де Ла Тур дю Пену, безудержная ревность из-за той любви, которую проявлял к нему мой дядюшка, боязнь, как бы этот последний не позволил себе заговорить с моим мужем о своих делах и не открыл ему, вследствие этого, и дел моей бабки, и всех тех обязательств, которые она на себя приняла в отношении его, — таковы были, по большей части, причины этой катастрофы в нашей домашней жизни. После многих месяцев повторяющихся конфликтов моя бабка, которую подталкивали и подстрекали дурные советчики, велела нам съехать от нее. Невзирая на мои слезы, невзирая на заступничество моего дядюшки-архиепископа, привязанность которого мы успели приобрести, но который слишком боялся моей бабки, чтобы посметь сопротивляться ей, мы принуждены были в июне месяце 1788 года покинуть особняк Диллонов, чтобы никогда больше туда не вернуться.

Тетушка с большой добротой приняла нас к себе. Однако же, несмотря на все невзгоды, которые причинял мне характер моей бабки, я была глубоко опечалена расставанием с родными. Общество разделилось во мнениях: кто-то приписывал мне разные выдуманные вины, а прежние друзья моей матери с жаром меня защищали. В числе последних была и королева. Господин де Ла Тур дю Пен, как и я, не избегнул нападок. Его обвиняли в резкости, в несдержанности и пр. Этот период был одним из самых тягостных в моей жизни. Я тогда впервые испытала настоящее огорчение, и воспоминание о нем до сих пор причиняет мне сильную боль, хотя я и не знаю за собой никакой вины, которая могла бы стать ему причиной.