Поскольку я пишу не историю, я не стану обращаться к причинам тех междоусобий, которые разделили Соединенные провинции Нидерландов надвое: на сторонников Оранско-Нассауского дома и патриотов. Первые желали для штатгальтера, как первого должностного лица Республики, большей власти, чем та, которой он обладал; вторые желали ограничить эту власть, заключив ее в границы, установленные де Виттами и Барневельдами^{57}.

Штатгальтер был человек совершенно ничтожный. Но его жена, дочь великого Фридриха и сестра наследовавшего ему прусского короля, была принцессой с честолюбивыми планами. Она желала надеть корону на голову своего мужа и на свою собственную. Аристократии Гельдерна и провинций Оверэйссел и Утрехт не по нраву было видеть богатство негоциантов Голландии. Принцесса Оранская провоцировала или, по крайней мере, поддерживала их недовольство. Она была уверена в поддержке Англии и Пруссии и совсем не боялась вмешательства Франции, несмотря на ясно выраженное мнение нашего посла графа де Сен-При, который не переставал добиваться от своего слабого двора поддержки патриотической партии, поскольку это была партия консервативная. Принцесса Оранская, подталкиваемая Пруссией, которая уже собрала войска у Безеля, возбудила восстание в Амстердаме и Гааге. Штатгальтер подвергся оскорблению со стороны якобы патриотов, и его сторонники ответили репрессиями. Посольство Франции было разграблено, а господин де Сен-При укрылся в австрийских Нидерландах. Тогда амстердамские патриоты взялись за оружие. Чтобы у пруссаков был повод вмешаться, принцесса Оранская изобразила испуг, которого ни в коей мере не испытывала, и открыто уехала из Гааги, чтобы укрыться на прусской территории, в Везеле. Патриоты были столь неловки, что попались в эту ловушку. Принцесса, изображая, что не знает об их аванпостах, выставленных на утрехтской дороге, по этой дороге и поехала в надежде, что будет арестована. Этот отважный шаг удался ей свыше всяких ожиданий; ее захватили и отвезли пленницей в Амстердам. Тут же оранжисты взялись за оружие и призвали себе на помощь пруссаков. Те немедленно выступили и дошли до самой Гааги, отмечая свой путь поджогами и грабежом всего, что принадлежало патриотической партии. Напрасно господин де Сен-При слал курьера за курьером в Версаль, чтобы французское правительство ввело войска в Голландию и не бросало партию, которую до сей поры поощряло; напрасно господин Эстергази, поставленный командовать войсками, которые были обещаны патриотам, приехал в Версаль умолять королеву о поддержке. Ничто не могло победить нерешительность короля и слабость его кабинета министров.

Дело затягивалось. Господин Эстергази, с которым королева обращалась, как с другом, и называла его «брат мой», сохранял надежду, что ей удастся добиться вмешательства французского правительства в пользу наших союзников, и послал господина де Ла Тур дю Пена в Антверпен, чтобы уговориться с господином де Сен-При о мерах, которые следовало принять, если будут посланы войска.

Но этот посол слишком хорошо знал свое правительство, чтобы ожидать от него хоть чего-то благородного или решительного. Таким образом, мы недостойным образом покинули голландских патриотов на произвол их несчастной судьбы. Франция ограничилась отзывом посольства, точнее, одного посла, оставив на месте поверенного в делах, которому было позволено носить оранжевую кокарду^{58} под тем предлогом, что он подвергся бы оскорблениям, если бы при выходе из дома он или его люди показались бы без нее. Господину д’Омону, назначенному послом в Гаагу, было приказано даже и не думать о том, чтобы ехать на место службы.

Многие голландские патриоты укрылись во Франции, где не преминули высказать свое справедливое недовольство. Их жалобы были встречены с интересом всеми теми, кто, и так уже будучи недоволен правительством, усматривал надежду улучшить его. Вот так многие добрые французы оказались увлечены желанием, в то время весьма патриотичным, чтобы совершились перемены, казавшиеся необходимыми всем разумным и благонамеренным людям.