Военный министр маршал де Сегюр, который был у меня на свадьбе, дал моему мужу месяц отпуска. Таким образом, вместо того чтобы ехать в Сент-Омер, где стоял гарнизоном его полк, он остался со мной в Монфермее.

Там-то, в связи с моим вкусом к верховой езде и экипажам, он и начал яснее понимать характер моей бабки. Госпожа де Монфермей, с которой я очень часто виделась, предложила мне сопровождать ее верхом. Поскольку у нее была очень смирная лошадь, а лошади господина де Гу-верне были слишком ретивы, она предложила свою лошадь в мое распоряжение. Об этом сказали моей бабке, та была очень этим раздосадована, и досада эта обернулась живейшим недовольством против меня, когда она узнала, что мой муж, предупреждая мои желания, подарил мне красивое платье для верховой езды и пожелал, чтобы я ездила с ним на прогулки. Дядюшка мой, который сам уже в седло не садился, со своей стороны, озаботился, чтобы его берейтор выдрессировал для меня великолепную серую лошадь, купленную в Англии. Он мне ее подарил вместе с красивым небольшим экипажем той модели, которую теперь называют тильбюри^{55}, и я сама правила, разъезжая в этом экипаже по прекрасным аллеям леса Бонди. Моя кузина госпожа Шелдон, поселившаяся на лето у нас, обычно выезжала в экипаже вместе со мной. Мы иногда ездили вдвоем в тильбюри смотреть на охоту маркиза де Полиньяка, дяди герцога; в его распоряжении были собаки и егеря графа д’Артуа, и весной он охотился в нижнем лесу.

В тот месяц отпуска, что господин де Гуверне провел в Монфермее, он часто брал меня с собой верхом следовать за охотой. Все эти забавы молодежи чрезвычайно не нравились моей бабке, расположение духа которой делалось с каждым днем все мрачнее. Я видела ясно, что она начинает питать к господину де Гуверне одно из тех неприязненных чувств, которые были ей свойственны, и я уже предчувствовала, что мы не сможем долго продолжать совместную жизнь.

Она пока еще не освоилась достаточно с моим мужем, чтобы осмелиться впрямую нападать на тех, кого он любил; но стоило ему выйти из комнаты, как она начинала дурно говорить о нашей тетушке госпоже д’Энен и всем ее обществе, жаловалась на то, как неприятно для стареющих людей иметь у себя в доме молодежь и какие неудобства от этого происходят, и, наконец, находила удовольствие в потоках несносных и обидных слов. Господин де Ла Тур дю Пен, со своей стороны, видя меня каждый раз возвращающейся к себе в спальню с красными глазами, добивался узнать причины моего огорчения. Я, сколько могла, отказывалась их объяснять, но ему не много времени потребовалось, чтобы разгадать их. Расспросив свою тетушку, которая была придворной дамой во дворце вместе с моей матерью, и нескольких других особ, кто был там в то же время, он вскоре узнал о том неблаговидном поведении по отношению к дочери, в котором публика упрекала госпожу де Рот и о котором открыто говорила королева. Тогда он решил не допускать, чтобы она так же поступала со мной, и с той поры, как мысль эта утвердилась в его голове, я жила в постоянном страхе, чтобы крайняя живость его характера не взяла верх и он не разразился бы каким-нибудь слишком резким выступлением.

Он, однако, сдерживался до дня своего возвращения в полк, который настал в конце июня. Я проводила его в сильной печали и осталась в Мон-фермее со своими родственниками, мишенью для дурного настроения бабки, в вечном страхе перед каждодневными сценами. Так что, когда наша тетушка писала ко мне, чтобы я приехала к ней в Париж сопровождать ее в Версаль или выезжать с ней в свет, я не знала уже, как подступиться, чтобы объявить, что я должна отлучиться на два или три дня. После стольких лет я уже не помню мелких подробностей этого рабства и этих постоянных мучений. Письма, которые я писала мужу, не сохранились — я их сожгла в обстоятельствах, которых мы в то время не могли предугадать; я помню только в общем те горести, которые я испытывала каждодневно, и свое желание избавиться от них. Действительно, я предвидела, что характер моей бабки сделает невозможным наше проживание в доме дядюшки. Та любовь, которую дядюшка мне выказывал, вызывала у нее подозрение. Она опасалась также, как бы мой муж, к которому архиепископ сделался весьма расположен, не взял бы над ним власть. Со времени моей свадьбы она решила поэтому снова поселиться вместе с дядюшкой в Отфонтене, чтобы надежнее удалить его от опасной привязанности, которая могла бы привлечь его к нам.

Господин де Ла Тур дю Пен приезжал на неделю в Монфермей в середине августа. Маршал де Сепор разрешил ему эту отлучку при условии, что он не будет показываться в Париже. Полковникам, стоявшим гарнизоном во Фландрии, грозило тогда остаться в своих полках на несколько осенних и зимних месяцев из-за беспорядков в Голландии, в которые мы, как казалось, должны были вмешаться, что было бы очень хорошо. Но нерешительность короля и слабость правительства не позволили занять определенную позицию, которая могла бы, может статься, дав выход общественному мнению, отвести в другую сторону революционные идеи, зародившиеся в головах французов^{56}.